Разговор у костра

 

Основано на реальных событиях

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2026:

 

На чтение потребуется 4,5 часа | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Утром меня вызвали на допрос. Проходя коридорами, лестницами с зарешеченными пролётами, чтобы подозреваемые или обвиняемые не сиганули вниз головой, спускаясь с третьего этажа, я через зарешеченное окно увидел стадион, покрытый зелёной травой. За последние несколько месяцев мне приходилось видеть только грязь, рыхлый снег, перемешанный с песком и кровью. А здесь моему взору открылось буйство наступающей весны, нежно-зелёная трава, целое море травы. И это настолько было для меня удивительно, что я остановился как вкопанный, не сводя глаз от окна.

Контролёр, сопровождающий или конвоирующий спросил:

– Чего стал?

– Траву увидел, представляешь, зелёную траву.

– Смотри, я курну пока, только без глупостей.

И вот эта неожиданная зелёная трава, пробившаяся сквозь толщину растаявшего снега, ощущение приближающейся весны вдруг натолкнули меня на мысль, что всё будет благополучно, как сказал бы отец Василий. Я находился в коробке из бетона, заполненной лязгом, скрипом, грохотом железа, дверей, решёток и перегородок. Но траве  и дела не было до этого. Я увидел другой мир, мир спокойствия и тишины, и это было настолько сказочно, что я ещё некоторое время не мог отвести глаз от окна.

– Ну пойдём, что ли, следователь нервничать будет. Hа обратном пути ещё остановимся, и посмотришь. А ты правда из спецназа?

– Правда.

Мне хотелось бы поговорить с людьми, которые придумали фантастический мир, населённый супергероями, людьми с несгибаемой волей, стреляющими без промаха, в одиночку способными голыми руками уничтожить десяток врагов. Чтобы я сказал им? Недалёкие! Спецназ – это прежде всего люди из плоти, и их тела пули и осколки прошивают так же, как и любое человеческое тело, и им также невыносимо больно. У них есть семьи, матери, жёны, дети. А способности достигаются литрами пота и годами тренировок.

 

Следователем оказался молодой мужчина в сером вязаном свитере и белой рубашке, воротничок которой выступал из свитера.

– Присаживайтесь, Сергей Иванович. Представлюсь, следователь Коновалов Александр Юрьевич. Буду вести ваше дело.

 

Дальше пошли ознакомления и подписи о том, что могу не свидетельствовать против себя и своих близких. Посмотрев подписи и сложив листы в папку, следователь сел напротив меня, положив руки на стол и сцепив их в «замок».

– Прежде чем начнём допрос, хочу спросить вас, знаете ли, по какой причине задержаны и находитесь здесь?

– Да, я хотел бы узнать, в чём меня обвиняют.

– Обвинительное заключение ещё не готово. Да, чуть не забыл, здесь был ваш адвокат, наверное, друзья с воли подсуетились, но, поскольку дело имеет весьма специфический характер, я вынужден был отправить его оформлять допуск к секретным материалам. Сергей Иванович, вы обвиняетесь в том, что сорвали операцию по ликвидации опасного террориста, устроили бойню в селе, где пострадали мирные жители. Не прибыли вовремя в расположение своей части, хотя и предупредили, что вынуждены задержаться. Итак, начнём. Почему вы не ликвидировали этого боевика?

На стол передо мной легло фото отца боевика, который и был целью нашей группы.

– Не был точно уверен, что он им является.

Следующее фото: старик проходит по двору.

– Я не знаю, гражданин следователь, с какого ракурса и каким оборудованием были сделаны эти снимки. Селение располагалось в низине, шёл дым от очагов, у меня не было возможности точно идентифицировать лицо, подлежащее ликвидации. Я рассчитывал, что у меня будет возможность более точно рассмотреть и, убедившись, что это именно тот человек, выполнить приказ.

– Принимаю. А затем привели пленного, и вы открыли огонь, когда шла подготовка к его казни. Первым был убит оператор.

– Верно.

– Потом по рации приказали офицеру из вашей группы открыть огонь из миномёта по указанным вами координатам.

– Координатами были транспортные средства, на которых в аул приехали боевики, точнее, не координатами, а ориентирами. Как там оказалось мирное население, не могу объяснить.

– А сами побежали навстречу пленному?

– Да.

– Когда вы узнали, что это был ваш незаконнорожденный сын?

– Для Бога, гражданин следователь, нет детей законных и незаконных. Есть рождённые в браке и вне брака. И даже если бы это был не мой сын, я не изменил бы своего решения. Я всё равно бы стал стрелять и приказал открыть огонь.

– Даже так. А вам не приходило в голову, сколько сотен, а может, и тысяч наших солдат и мирных жителей убьёт банда этого головореза, родственника которого вы обязаны были ликвидировать?

– Родственники-то при чём? И задайте этот вопрос нашему военно-политическому руководству, которое и создало эту республику, вооружило, а после вдруг опомнилось и решило повернуть всё обратно.

Следователь поморщился.

– Ну, мы здесь собрались не политический диспут устраивать.

– Тогда не будем тратить время. Я полностью признаю свою вину. В том, что не выполнил приказ, потому что в военнопленном солдате узнал своего сына, которого видел только на фотографии. Фото мне показала его жена, которая меня разыскала. Узнав, что мой сын находится в плену, я обратился к своему командованию. В содеянном не раскаиваюсь, готов нести ответственность по законам Российской Федерации. Я был старшим группы, и поэтому мои подчинённые обязаны были выполнять мои приказы и распоряжения. Здесь их вины нет.

Следователь старался не показать удивления, которое вызвало у него мое признание. Но следы замешательства на лице у него были заметны.

– Чаю хотите? С лимоном?

– Не откажусь.

– А курить не взял. Специально взял пачку хороших сигарет, знал, что вы курите, и, представляете, забыл положить в портфель.

– Я не страстный курильщик, то есть могу курить, могу – нет. Особой привязанности не наблюдается, вот что я хотел сказать.

Следователь печатал на компьютере, а я пил чай. Чай был действительно вкусный. Следователь печатал очень быстро, словно опасаясь, что я передумаю и откажусь от ранее данных показаний. Достав из портфеля пачку бумаги, он несколько листов вставил в принтер.

– Видите, приходится бумагу с собой носить, которую, кстати, сам же и покупаю.

 

Написав в конце протокола «С моих слов записано верно, мною прочитано», и расписавшись на каждом из листов, я спросил у следователя:

– Вроде всё, Александр Юрьевич. Быстро получилось, от начальства нагоняй не получите, что за день управились.

– Не за это получу, за другое. Я хотел задать вам ещё один вопрос, не относящийся к делу.

– Спрашивайте.

– Я слышал, ваш сын всё-таки умер?

– Да. Это правда.

– Спасти не было возможности?

– Врачи сделали всё, но не смогли. У меня к вам просьба будет небольшая.

Лицо у следователя сразу стало непроницаемым.

– Смотря какая.

– Когда вы доставали термос с чаем, я у вас в портфеле увидел сухарик, белый, вас не затруднит его мне отдать?

– Не кормят, вот сволочи.

– Нет, с пищей здесь всё нормально, даже неожиданно нормально. У меня в камере знакомая появилась, этот сухарик для неё.

– Какая ещё знакомая?

– Мышь. Обычная серая маленькая мышь, по-моему, даже многодетная.

Следователь несколько мгновений удивлённо смотрел на меня, открыв рот, а затем расхохотался, да так громко, что в кабинет забежал конвойный.

 

Когда расставались, следователь протянул мне руку:

– Удачи, Сергей Иванович. Не скрою, сегодня из нашей встречи я узнал для себя много нового. Вы единственный, кто за всю мою практику следователя не спросил, сколько ему дадут, и не стал валить вину на своих товарищей.

– Сколько военный суд не отмерит, всё наше. Поверьте, Александр Юрьевич, тюрьма для порядочного человека, тем более верующего, не самый печальный исход.

– А вы верующий?

– После ряда событий, которым при всём моём желании я не сумею дать логического объяснения, я могу сказать с уверенностью: Бог есть. А насколько я верующий, покажет время и мои поступки. Вернее будет сказать, я очень хочу стать верующим. И вам, Александр Юрьевич, я хочу сказать спасибо. От души. Я предполагал, что допрос мог быть не таким, каким он получился.

 

Через пару дней меня вызвали на получение передачи. Когда я её получил и прогулялся в сопровождении контролера к своей камере, я обнаружил нового сидельца: среднего роста упитанного мужчину в дорогом спортивном костюме и шлёпанцах. Шлёпанцы были надеты на белые носки, необычно контрастировавшие с серой обыденностью камеры, с грязным потолком и решётками на окне и входной двери. Под кроватью у новоприбывшего стоял внушительных размеров баул, выступавший за край кровати, поскольку стоял поперёк. В камере стоял непривычный устойчивый запах копчёной колбасы. Очевидно, не дожидаясь сокамерника, новоприбывший решил подкрепиться, чтобы не пришлось делиться.

Мужчина подскочил неожиданно быстро для его телосложения и протянул руку. Рука была потная, лицо, шея, грудь покрылись испариной. Ему было страшно.

– Полковник. Павлов Евгений Петрович.

Наверняка сидит за растрату, или кражу военного имущества, или махинации с деньгами. Павлов внимательно наблюдал за тем, как я укладываю в тумбочку полученные в передаче продукты.

 

– Тут мышь, тварь, бегает, я по ней шлёпанцем, но промахнулся.

Я продолжал сидеть на корточках, обдумывая, как поступить, чтобы внушение было более действенным. Оставив раскладку пачек чая и сигарет, я подошёл к нему, сел на кровать. Некоторое время смотрел на него пристально, не отводя взгляда.

Павлов вспотел ещё сильнее.

– Слушай, прошу, слушай очень внимательно. Если с мышкой что-нибудь случится, я сломаю тебе шею.

Павлов, заикаясь, произнёс:

– Тебя посадят.

– Куда посадят, я и так сижу.

– Ну добавят за убийство полковника.

– В моей последней командировке я убил от тридцати до пятидесяти человек. Сейчас суд будет разбираться, были ли это мирные жители, захватившие оружие просто так, прогуляться, или подготовленные боевики. Поэтому одним полковником больше, другим меньше, пустяки, дело житейское. Тем более, одного полковника вместе толпой боевиков я сжёг на блокпосту. Предлагал за проезд сто пятьдесят тысяч долларов.

Павлов поёжился.

– Я слышал об этом случае и был лично знаком с этим полковником.

– За что тебя закрыли, составы с топливом налево толкал?

Павлов сник окончательно.

– Да нет, махинации с выплатами.

– Ну вот, видишь, поэтому если я тебе сломаю шею, твои друзья-подельники, такие же ворюги как ты, закатят банкет и должны мне будут передачи до конца срока носить. Вопрос один имеется. Чего тебе не хватало?

Полковник некоторое время молчал.

– Понимаешь, тут система такая. Тебя ставят на это место, чтобы ты другим заносил регулярно, но и себя не забывал, конечно. И если я никого не сдам, дело закроют и всё будет как прежде. Плюс у меня жена молодая, а у молодых потребности сам знаешь какие.

– А старая куда делась, задушил или отравил?

– Что ты! Живет в Ликино-Дулёво с тремя детьми. Сын и две дочки. Сын уже на третьем курсе финансового училища учится. А девочки ещё школьницы.

– Можно гордиться, целая финансовая династия, если сына не отчислят за папины проделки.

– Так вот эта сука сняла все деньги и с молодым хахалем укатила то ли на Канары, то ли на Мальдивы, не знаю точно.

– А передачи с колбасой из последних копеек носит старая.

– Ну да, мы ведь с ней не разведены. Не успели. Говорил мне командир дивизии: жить нужно со старыми, а ходить к молодым. Hе послушался, дурак. Слушай, а здесь нет возможности позвонить?

– Есть. Пять минут – сто долларов. Деньги такие имеются?

– На шмоне всё выгребли, и доллары, и рубли. Рубли на счёт положили, могу в магазине отовариваться.

– Тогда про телефон забудь.

– Почему?

– Потому что ты своей красавице позвонишь на Канары или Мальдивы и будешь сопли распускать, уговаривать, чтобы вернулась, и будешь врать, врать, что тебя скоро выпустят, восстановят на прежней должности, и будет всё как было раньше. Наговоришь ты, с учётом международного трафика, баксов на пятьсот, вертухай придёт к твоей жене за деньгами, и бедная женщина будет метаться по знакомым, родственникам, подругам, чтобы собрать эту сумму. Потому что долларов она отродясь не видела, поскольку все деньги уходили молодой и красивой. Представляю, как тебе завидовали твои друзья, когда ты приходил к кому-нибудь из них в гости, и приходил только затем, чтобы показать, какая у тебя красотка. Дорогая иномарка, дорогая молодая баба, которой оказался нужен не ты, а твои миллионы, которые ты украл у своих солдат. Поэтому если ты задашь мне вопрос, кто мне ближе, ворюга-полковник или мышь, которая подходит к моей койке, становится на задние лапки и просит сухарик, я даже отвечать не стану, и так всё понятно. И ещё. Если будешь ночью мешать спать, полезешь в тумбочку и станешь жрать свою колбасу, получишь в таблоид. Понял?

Полковник съежился.

– Да уж куда понятнее. Могу угостить.

– Не стоит, мне жаль твоих нервов, ты до утра будешь переживать, что отрезал мне своей копчёнки, которую, кстати, я ненавижу. И эти переживания не дадут тебе заснуть, будешь, кряхтеть, ворочаться. И мешать мне спать. Ещё и мышь мою напугаешь. Поэтому прибереги эту колбасу для себя, возможно, жена поумнеет и решит откладывать деньги для своих детей, а не толкаться в очереди в передаточной.

– Злой ты!

– Не злой, а адекватно оценивающий обстановку и действующий сообразно обстоятельствам.

 

Полковник сидел на кровати, ходил по камере, кипятил воду в алюминиевой кружке, вновь садился на кровать.

– Сергей, хочешь, покажу одну штуковину?

«Примириться хочет».

– Какую?

– Садись ко мне на шконку( шконка – это койка на сленге осужденных).

Я нехотя подошёл, сел.

Полковник достал спичечный коробок, зажёг одну спичку, затем вторую. Дождавшись, когда обе сгорят до конца, положил их на левую ладонь, прижал правой и развернул ладони противоположно друг другу. Сдул пепел, появился чёткий отпечаток цифры «восемь».

– И статья у меня с восьми лет начинается, до пятнадцати. Особо крупные размеры. Выйду в пятьдесят четыре, здравствуй, вторая молодость. Ты не хочешь попробовать?

– Не хочу.

– Боишься?

– Не хочу знать своё будущее. Сколько отмерят – всё моё. И там люди живут, если остаются людьми. Только тебе будет там тяжеловато. Не могу понять одного. В одних школах учились, одни фильмы смотрели, только вот у тебя цель была украсть побольше, а мы пули зубами ловили. С тобой будут сидеть солдаты и офицеры, которых ты обокрал, и вряд ли они к тебе станут относиться благосклонно. Ты куришь?

– Уже нет, но сигареты передали, даже не разломали напополам, только из пачек вытащили и в пакеты пересыпали. Тебе дать несколько штук?

– У меня есть, я же только передачу получил.

 

Радио замолчало. Отбой. Улёгшись на койку, я положил на пол сухарик, который мне отдал следователь. Может быть, придёт гостья. Заснул только под утро, мне приснился Влад.

– Привет, пап. Спишь?

– Влад, сынок, это сон?

– Конечно, сон, завтра девятый день будет, вот я и приснился.

Влад был в военной форме, бронежилетe, разгрузке, из которой торчало четыре снаряжённых магазина, шлема не было.

– Ты где?

– Здесь, в горах, с ребятами.

– Сынок, я к тебе хочу.

– Не торопись, здесь никого не ждут. У тебя там родители, Лиза с твоим внуком, Вика, друг Бестужев. Знаешь, он каждый день по мне псалтырь читает, и бабушка.

– Мне очень тяжело. Жить с осознанием того, что я не смог спасти своего единственного сына.

– Пап, ты сделал всё что мог. Я принял крещение, увидел всех. До сорока дней мы по горам походим, а потом нас заберут. Бабушка сказала, что станет намного легче. Доктору томограф привезли, который вы с Бестужевым помогли приобрести. Представляешь, сколько жизней спасут! Так что я ушёл не зря.

– Если меня спросят, когда я там окажусь: всё ли я сделал, чтобы спасти единственного ребёнка? Что я им отвечу?

– Скажешь, сделал всё что мог, и тебе поверят.

– Видишь, пулемёт я прозевал.

– Он стоял в уазике, на котором меня привезли, но даже если бы не эта очередь, всё равно у меня не было шансов. Ты же знаешь. пап, сейчас уже можно сказать, били так, что в конце я не чувствовал боли.

– Но если бы не ты, очередь бы принял я, и мы были бы вместе. На девятый день положено что-то читать, а у меня ни одной церковной книги.

– Там отец Василий и бабушка готовятся, завтра сделают всё как положено, не переживай. Бабушка панихиду закажет, а отец Василий отслужит. Давай отдыхай, ты так устал, папа. Когда тебя освободят, мы с тобой ещё увидимся.

– Обещаешь?

– Конечно.

 

Когда я открыл глаза, на груди у меня сидела мышка, держа передними лапками сухарик, и смотрела на меня чёрными глазками-бусинками. А я смотрел на нее, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть. Спугнуть живое существо посреди лязгающего металла дверей и решёток. Не выпуская сухарь, мышка скользнула по спинке кровати и растворилась в темноте, куда не доставал свет ламы дежурного освещения.

Утром после проверки и завтрака (пшёнку с подливой я отдал соседу, чай оставил себе), нас вывели на прогулку. За время общения с сыном в госпитале, пока он не ушёл, я ни от кого, включая отца Василия и его мамы, не слышал слово «панихида». Я до сих пор не понимал значение этого слова и самого действа.

Но после того, как мы увидели на стекле двери в палате реанимации нерукотворный образ иконы Казанской Богородицы, я наконец всё осознал.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: