Утопист

 

Трагифарс в двух действиях

 

 

 

 

Общее собрание. В президиуме – вся поселковая власть, за трибуной – Святопустов, чуть в стороне – Михаил Талманов.

 

Святопустов. Скажи народу, Талманов: какова диалектика нашей жизни? Молчишь… Тогда я за тебя скажу: всё течет, всё изменяется, а если быть ещё точнее – из ничего – ЧЕГО не сделаешь. Вот такое я придумал уточнение… (Талманову.) А на каком базисе ты собираешься строить свою деревню Солнца? Вот я вижу – ты заткнул топор за пояс… Знакомая картина из истории российских освободительных движений. Осталось только свистнуть, и вы, мужики наши-охотнички, тут же повскакиваете и запустите петушка красного под райком партии и прокуратуру. Так свисти, Талманов! Боишься? Тогда я за тебя свистну… (Свистит.) Что-то не выскакивают соратнички твои, хотя свистел секретарь обкома. Значит, разбойничий свист – уже устаревший способ агитации. Так? Даже, если этот свист высокохудожественный и идейный! Не в свисте дело, Талманов! Читай библию: в начале было слово. Слово, а не свист… (В зал). Почему, други мои и подруги, так сурово молчалив наш директор? А потому, что он всё время думает: куда же идти дальше? (Талманову). Вспомни, Михаил, рассказ Горького «Старуха Израиль»… Там тоже народ в темноте плутал, и пришлось вожаку вырвать из себя сердце. А зачем? Чтобы все увидели, куда идти дальше. Мог ли ваш директор вырвать из себя сердце? Мог… Но он знал, что оно нужно партии и народу. А, думаете, я бы не вырвал? Или ваш парторг, начальник милиции и прокурор? Все бы вырвали… Даже товарищ Потаскуева – и то бы вырвала, хотя её сердце принадлежит не только партии, но и профсоюзу. Что же делает Щепка? Он вырывает из своего мозга извилину, воспламеняет её, и вы уже видите свою дорогу. Да, товарищи, подсветить собой дорогу в светлое будущее способен не каждый. Не исключено, что ваш руководитель сгорит дотла, и тогда я у его раскрытой могилы скажу: «Какой светильник разума погас. Какое сердце биться перестало». (Смахивает слезу, а Потаскуева рыдает.) Теперь решайте, други и подруги, за кем идти: за Щепкой к светлому будущему, или за Талмановым в тёмный лес. (Талманову). Я свое слово сказал, Михаил. Говори и ты своё слово.

Михаил. Я вот слушал вас и вдруг подумал: а может, плюнуть на всё и уехать? Только не на Урал снова, а прямо в Америку. Можно и в любую другую страну – лишь бы там не назначались руководители. Ведь газеты просто открыть страшно: кругом перевороты и борьба за власть. Телик включишь – опять люди думают: кого себе выбрать в руководители. (Святопустову.) А у нас? Ну вот кто вас выбирал? Народ, да? Я не выбирал. Сколько себя помню, как приду голосовать и зайду в кабинку, тряпкой зачем-то прикрытую, так избранника своего народного – из бюллетеня обязательно вычеркну. Потому что знать его не знаю… Это же мои бюллетени считались всегда недействительными. Это из-за меня на всех выборах не хватало тех самых 0,001%. Вот почему я и буду строить свою деревню. Не будет там таких выборов! (Святопустову.) Вот вы по значку на груди – депутат. Слуга народа, да? Пошёл вон! (Помолчал). Не идёте… А разве может слуга не слушаться своего хозяина? Вот так вы не только в словах заврались. (Обходит президиум.) Жуть какая… Откуда вы взялись на нашу голову? И куда вас девать? Это же по какому состоянию здоровья можно от вас избавиться? – сколько лет ждать этого? Это же сколько рублей вам надо начислить к пенсии, чтобы вы сами ушли?

Святопустов. Ты не прав, Михаил. Но мы на тебя не в обиде: ты всё же с Урала, а там всё по талонам. Вот ты и обозлился. А мы за Уралом живём и давно ни на кого не злимся. Кроме как на самих себя… Только сегодня и на себя злиться не будем… Праздник у нас сегодня, товарищи! Почему, друзья мои, так уверенно шагает мир по планете? Так это наша миролюбивая политика шагает! А почему так подобрели к нам акулы империализма? Так это жёны их – к нам подобрели. А причём тут жены акул?

Потаскуева. Соболя наши их головы греют!

Святопустов. Правильно, товарищ Потаскуева… И ещё как греют! И головы, и шеи, и груди. Ничего нет крепче соболиной дружбы между нашей страной и Америкой! (Встал.) Разрешите вручить директору зверопромхоза товарищу Щепке Николаю Михайловичу орден Дружбы Народов. (Прикрепляет орден.) И не обижайся, Коля: чем богаты, тем и рады. (Талманову.) И пока я жив, Талманов, на груди этого человека ещё кое-что заблестит! (Обнял Щепку). Поздравляю… Слово Николаю Михайловичу Щепке. Говори, Коля… Здесь все свои. Не бойся!

Щепка (мучительно соображает, что и как сказать, и вдруг запел). Ордена недаром нам страна вручила… Знает это каждый наш боец. Мы готовы к бою, товарищ Ворошилов… Мы готовы к бою – Сталин наш отец!

Святопустов. Старые песни поёшь, Николай, но твоё волнение нам понятно. (Моргунову.) А ты что онемел, парторг? Или мне за тебя вручать нашим славным охотникам ордена и медали?

Моргунов. Вам… Только вам! (Достал список). Черепушкин, Пузиков, Молчунов – прошу на сцену!

Святопустов. Всех кличь, парторг! На всех хватит!

 

Вручаются награды.

 

Моргунов. Да здравствуют славные добытчики мягкого золота! Ур-а.

Охотники. Ур-а!

Потаскуева (бросилась к Святопустову). Товарищ Святопустов! Что-то у меня сильно макушка зачесалась. Будьте так ласковы: ковырните чуток.

Святопустов. Дай я тебя поцелую, Потаскуева! А засветиться не боишься?

Потаскуева. Да рядом с таким мужчиной, да за поцелуй!

 

Святопустов целует Потаскуеву, ковыряется в её затылке, из которого и выскакивает горящий фитилёк.

 

Святопустов. Гори, звезда ты наша профсоюзная!

Лукьяненко. А меня засветите, товарищ секретарь!

Забудченко. А меня?

Святопустов. Горите и вы, други мои! Горите!

Черепушкин (Святопустову). От имени своих товарищей и себя лично разрешите вас поблагодарить за высокую оценку нашего скромного труда и заверить, что мы перебьём всего зверя, если этого потребуют от нас родная наша партия и правительство! (Ковырнул в голове, вытянул фитиль). Засветите и нас на трудовые подвиги.

Святопустов. Молодец, Черепушкин! (Засветил охотников). Запевай, Потаскуева!

 

Все обнялись и запели:

 

«А рассвет уже всё заметнее…Так , пожалуйста, будь добра…»

 

Затемнение. По всей площади сцены раскачиваются в такт песне десятки горящих «ростков нового мышления». Слышен далёкий собачий лай. Поначалу он вроде вплетается в мелодию песни, но через какое-то время только он и остается слышен. Падает снег на сцену.