Кокон

– Когда умру, открой шкаф, вон тот, что в углу, – она тянула палец к окну, за которым с неимоверной неукротимостью рушились наземь снежинки. Баба Люба тянула палец, запетленный не кольцом, но старостью, мятый, складчатый, желтоватый палец, дрожащий мелко, готовый вот-вот упасть в обморок, или еще глубже.

– Там, в шкафу, стопочкой, вещи, – задыхаясь, говорила она. – Выгладила, выстирала, когда…оденешь меня в них.

– Когда умру, открой шкаф, – твердила она спустя вечность нескольких тяжелых минут. От нее тянуло душностью мочи и затхлостью, как от корзины с начавшей плесневеть антоновкой. А быть может, я все вру, и все уже позабыла.

Баба Люба открывала глаза, пускала взгляд в потолок, а сквозь него, в небо, слюнявые губы жевали самих себя. Некогда мягкие, собранные в косынку волосы, спутались, превратились в клочья, которые гребенка зажует, да выплюнет, а еще хуже – застрянет, и не оторвать. Я расчесывать не решалась, да она и не подпускала.

– Не тронь, это силушка моя, – говорила она.

Когда зеркало перестало отражать ее, лежащую на кровати и ее стоптанные косолапые тапочки, похожие на скукоженные поганки. Когда зеркало было спрятано под темную гладкую ткань, я открыла шкаф, стоящий в углу, и прежде чем взять стопочку вещей, приготовленных «на последнюю дорожку» ощупала тень широкоплечего, непонятно откуда взявшегося мужского пиджака. Рядом с ним висело бабушкино васильковое платье с шелковыми полупрозрачными крылышками воротника, с солнцеклешом юбки и двумя тоненькими усиками-ленточками, завязывающимися сзади в бант. Словно бы это платье принадлежало бабушке, когда она еще была бабочкой, прежде чем превратилась в кокон мумии, лежащей на кровати в белых, как снег, вздутых подгузниках, с рыхлыми, очень мягкими, тающими под одеялом руками.

На пиджак упал свет, и я его разглядела: он был клетчатый, с широкими карманами, в которых поместилась бы буханка хлеба. Пиджак висел напротив бабушкиного платья. Оба они – на вешкалках. Оба – бестелые. Пиджак прижимался к платью всеми своими пуговицами, словно бы обнимая его. К горлу подступала тошнота.

Вспомнилось, как я мыла бабушку. Как приподнимала ее тяжелую, неподъемную, втискивала под осунувшиеся ягодицы таз. Поливала промежность из пластмассового кувшина, как в детстве поливала из леечки гладиолусы. Бабушка вздыхала глубоко-далеко-высоко. Желтоватые, словно заржавевшие, ногти приходилось отстригать прямо с кожей. Бабушка кричала, она очень боялась этого ритуала.

Пиджак тот, верно, Бориса. Это бывший бабушкин ухажер. От него и первая неправильная беременность. А после второй и вовсе бесполость-бездетность.

Она кричала истошно, на всю свою узкую, длинную, безбалконную комнату. Кричала не пойми что, наверное, на греческом, или Бог ее знает каком языке. Я ее помыла, она стала вдруг очень красивая. Морщины разгладились, лицо порозовело. Открыла глаза, уголки губ пошевелились, попытались подтянуться к улыбке.

– Баб Люба, ты такая красивая, – сказала тогда я.

– Ты меня сегодня вымыла, как на свадебку…

Это были ее последние слова. Потом – крики. Страшные, мучительные, словно бы душа цеплялась за тело до последнего.

– Люба, бабушке сегодня двенадцать исполнилось. Сходи в церковь, – услышала я свой голос и вздрогнула.