Пятое время года

– Не знаю я, куда дальше. Тепаем прямо, выйдем.

– А если мы заблудимся? – спросила Марина на удивление спокойно, без ожидаемых в такой ситуации истерик. – Меня такая перспектива не прельщает. Я себе чуть глаз не выколола только-что. Я хочу домой к маме.

«Еще одна.» – мрачно подумал Андрей.

– А мы в принципе уже заблудились, смею заверить! – иронично заметил Сергей. – Но блудить более мне, откровенно говоря, неохота.

– Надо постоять часок-другой и посмотреть, с какой стороны мох вырастит. – намекнул Женя на лживую пионерскую идеологию, во всех справочниках громогласно утверждающую, что мох распространяется исключительно со стороны северной. – Туда и отправимся.

Ветви деревьев тянулись к ним. Пройдя еще немного вперед (или назад?) по инерции, компания остановилась перед темной и бесконечной, как змея, проглотившая собственный хвост, стеной.

– Да это же гора! – удивился Сергей.

Луна, наконец, вышла и залила мягкий, покатый склон и грязно-серую лестницу, зигзагом взбирающуюся наверх.

– Я знаю это место... – задумчиво протянула Марина. – Только мы сделали порядочный крюк и ушли в центр парка, вернее, чуточку дальше.

– Андрей, у меня в кармане нож и я не пацифист. – мрачно и многообещающе пошутил Сергей.

– Если подняться наверх, будет поле. На нем...

– Будет лежать наш проводник с моим ножом в груди. – быстро подправил Сергей. Андрей как-то брезгливо поморщился, но счел нужным промолчать.

– ...На нем, – продолжала Марина и глазом не моргнув, – самое старое дерево в парке. Ну... Отсюда пятнадцать минут до центрального входа. Двадцать, если продолжать играть в подполье и петлять между растительностью. Идем?

– У нас есть другой вариант?

Они медленно поднялись по лестнице. Серые ступеньки чередовались с совершенно черными тенями, будто подчеркнуто выделенными. Андрей, что-то рассказывавший, замер на полуслове. Он собирался подкурить, сигаретная пачка была открыта наполовину и рука парня застыла над ней как в гипнозе.

– Срань Господня... – протянул Женя, неймоверно растянув первое слово. Вообще-то Марина не любила, когда он ругался и обычно шутливо хлопала его по заднице – в наказание. Но сейчас она даже не повела бровью.

Перед ними действительно находилось поле. В двух шагах от лестницы на земле валялась металлическая пластинка с надписью «На поляну вхід суворо заборонено». Она была погнута и забрызгана грязью. В двадцати метрах от этой таблички действительно стоял исполин-дуб, самое старое дерево парка. Под деревом раскинулось несколько больших серых навесов высотой с хороший трехэтажный дом. Цветные фонарики и костры освещали их, отбрасывая постоянно меняющиеся длинные причудливые тени. Множество огней желтыми звездами сияли на черном фоне деревьев и неба.

Женя еще раз повторил свое замысловатое ругательство, словно надеясь, что все исчезнет после этих, несомненно, неприличных слов. Он даже зажмурился, как в детстве, когда закрываешь глаза и открывая, надеешься увидеть совершенно другое. Ничего, впрочем, не изменилось: красно-желтая каша из света и теней осталась на месте.

– Вот это праздничек отгрохали. – отозвался Сергей, – пойдем, что-ль, бабоньки, посмотрим-то?

Марина, подобно большинству женщин в момент необычный и нестандартный, принялась деловито сыпать нелепыми вопросами.

– А что это, Жень? Ты не знаешь? Кто это сделал? Парк же закрыт официально? Я сама видела по телевизору, что закрыт.

Женя и другие парни, подобно большинству мужчин в момент необычный и нестандартный, ничего не знали.

Андрей закурил-таки сигарету, выпустил нервную струйку сизого. Он задумчиво, исподлобья, нахмурив брови смотрел не серые тени. И вдруг нездорово оживился. Придумал.

– Да это новые русские пьянку устроили. И будь я последним шакалом, если не выпью там на халяву.

– Ребят, пошли туда?! – повторно предложил Сергей. – Я устрою вам чудненький радиорепортаж.

– Чего? – переспросил Андрей. – Идем, конечно. Представимся дальними родственниками. Обаяем их всех.

Женя улыбнулся, взял Марину за руку и потащил за собой.

– Женькин, подожди. – опомнилась девушка. – Что-то мне не нравится идея. Люди гуляют, у них праздник. Нас выгонят. Стыдно будет. А вдруг это какие-то бандиты? Или...

Марина явно сомневалась. И при возможности с радостью разделилась бы на две части. Сергей наверняка мог сделать по этому поводу чудненький радиорепортаж. Например...

«...Дамы и господа, поприветствуйте пожалуста, две половинки Ма-а-а-а-рины-ы-ы-ы!

Одна Марина с удовольствием пошла бы к огням. Вы спросите: зачем? И вот наш ответ: разведывать, смотреть и вынюхивать! Сильная половина, ваши аплодисменты!!!

И еще одна часть нашей гостьи Ма-а-а-арины-ы-ы-ы! Эта другая Марина осталась бы у лестницы или даже пошла домой, на своем тернистом пути дрожа над каждой тенью и каждым скрипом! О! Я не верю, что такое может статься, но ваши аплодисменты и для... Слабой половины!!! И гремит гламурный марш...»

Марина с только ей понятной улыбкой посмотрела на Сергея.

Не без помощи Жени победила условная сильная половина, но вторая, побежденная часть сознания, которую можно назвать еще и здравый смысл, все сопротивлялась, правда, робко, апатично и неуверенно.

– Но мне домой надо...

– Какая скука, – тащил ее вперед Женя, больно дергая за кисть, – что ты сейчас будешь дома делать? Выслушивать от родителей нотации? Дескать, дочка уроки не учит, а с мальчишками гуляет? Или спать пойдешь? Или включишь телек и будешь смотреть какое-то дурацкое шоу типа «Поле чудес»?

– Но я... – затихала Марина.

– Посмотрим и уйдем. – отрезал Женя. Он тихонько насвистывал песенку «Я не хочу домой» группы «Сплин», бессовестно перевирая мотив. Сергей обронил, вставив в разговор:

– Да, минут двадцать-тридцать, не больше. Мне тоже вставать рано на маршрутку в Киев.

– Ладно... – высветила унылая девушка белый флаг.

Вблизи стало видно, что серые навесы – это гигантские шатры, круглые, с остроконечными крышами. Над входом в каждый висели флаги, яркие, пестрые, разноцветные. Люди ходили от одного к другому, то тут, то там слышался смех и веселая джазовая музыка, непрерывно стреляли хлопушки, выбрасывая облачка конфетти. Большинство мужчин и женщин были в карнавальных костюмах.

За десяток шагов к основной массе людей Женя остановился, предупреждающе вытянув назад руку. Из роящейся толпы выделилась легкая фигура и направилась прямо к ним. Девушка лет двадцати пяти, с открытым улыбающимся лицом, с зачесанными назад светлыми волосами несколько неожиданно поклонилась.

– Здравствуйте! Вы откуда? – голос был приятным и мелодичным.

Вперед выступил великолепный Сергей, принявшийся нагло врать.

– Пока вас нашли, заблудились. А попроще место нельзя было найти? По огонькам плутать не очень приятно.

Девушка рассмеялась звонко.

– У меня сегодня день рождения. Так что никаких попроще!

– Примите наши поздравления. – вежливо, но как-то скупо и даже не к месту затравленно, сказал Андрей. Сергей, бывший сегодня в определенном творческом ударе, шаркнул ножкой и немедленно добавил с добрый десяток пожеланий, отнюдь не банальных или затасканных, сделавших бы честь любой открытке.

– Спасибо! – отозвалась девушка. – Как вам все это? Это папа придумал – праздник в провинции, гости со всех сторон земли, развлечения на любой вкус. Я хотела что-то незамысловатое, спокойное, с Диззи Гиллеспи на эстраде, но отец... ведь он... может позволить себе все, что угодно, только не тишину и покой, – и она обвела рукой бурливший цветастый муравейник.

– Выглядит здорово, – подал голос Женя, отметивший, что неотрывно пялится на незнакомку уже несколько минут подряд. На ней было короткое, до бедер, красное платье. Голые плечи и шея создавали непередаваемое ощущение сексуальности. Черный браслет на руке подчеркивал белизну и чистоту кожи.

– Вы правы и если, – ответила девушка, странным взглядом одарив Марину, словно оценивая, если вы не очень торопитесь, я приглашаю вас внутрь. Вы убедитесь, что первое впечатление не обманчиво, а я получу новых гостей. Только не говорите никому, что вы просто шли через парк к реке и западному выходу, а сюда забрели по случайной оказии.

– Мы... – сбивчиво в один голос начали Сергей и Женя, но их перебили.

– Все в порядке. Шумели вы очень, вот вас и заметили охранники. Папа будет после полуночи, у него в конторе дела. Праздничный стол, так это называется здесь? Назначен ближе к рассвету, в четыре.

– Ночи? – зачем-то переспросил Сергей. Он уже не сомневался, что отец этой белобрысой воображули – шикарно одетый толстяк в красном пиджаке и с мобильным телефоном миниатюрной конструкции. Да еще и пальцы, что говориться, «веером».

– Это уж как сами захотите. У нас все добровольно. Как там писал... Границы дня, ночи и утра весьма условны и только сумерки являются трещиной между мирами, – мечтательно произнесла девушка, – хотя, как говорит один папин неприятель по службе, здесь пятое время года, когда на земле...Впрочем, неважно. Заговорилась. Заходите. К сожалению, мне надо быть среди гостей, не то я с удовольствием поболтала бы с вами. Когда станет скучно...а впрочем, здесь такое едва возможно. Теперь извините, пора. Может еще увидимся.

Сказав эту не совсем понятную и слегка сумбурную тираду, девушка повернулась и растворилась в толпе.

– Ребята, я влюбился. Вот это настоящий карапуз, достойный моего внимания! – заявил вовсеуслышание Андрей.

– Брось. Цыпа высокого полета. Таким рефераты по астрономии специалисты из Байконура пишут. – со всей возможной мрачностью заверил его Сергей.

– Ладно, ладно. – отозвалась вновь победившая сильная половина Марины. – Смотрим все и бегом домой. Хватит на сегодня драк, бегств и необьяснимых членовредительских поездок в троллейбусах.

– Так ты видела, зараза?! – скорее, утверждая, а не спрашивая, громко завопил, да нет, даже заголосил Женя. – Видела нас!

– Ну да, видела.

– И молчала?

Марина удивилась.

– А что мне, петь национальный гимн надо? – и уже по другому,без насмешливого тона, добавила: – Но я так и не поняла, зачем там гарпун?

Женя тут же стушевался.

– Это не гарпун. Это стрела.

Марина приподнялась на носки и поцеловала Женю.

– Фу, поцелуйчики, сантименты, телячьи нежности. Как насчет абсолютно естественного, дикого и безудержного секса прямо здесь? – язвительно и пренебрежительно почмокал Андрей.

– Я щас тебе дам дикий и безудержный, – погрозил Женя кулаком, – а вообще, что мы тут стоим?