Первое грехопадение, или Почти недетская история

Нередко людям, достигнувших несомненных и вполне заслуженных успехов, задают ставший уже сакраментальным вопрос: «Как бы вы прожили свою жизнь, если начать её сначала?». Большинство, для приличия немного подумав, с неизменным пафосом отвечают: «Я прожил бы её точно так же!». Вот только не верится что-то. Так уж ничего не хотелось бы изменить и поправить? А народная мудрость гласит: безгрешных людей не бывает. И потому мне думается, в подобных ответах присутствует изрядная доля лукавства. Неужели, окунаясь в глубины памяти – хранилище наших поступков, мыслей и чувств, мы не найдём чего-то такого, о чём приходится сожалеть?

Однажды я наводил порядок в книжном шкафу и добрался до самой верхней полки, куда уже давненько не заглядывал. Там хранились любимые книги моей юности и молодости. Почти все они, пройдя через десятки рук, были изрядно потёрты и потрёпаны, и на многих корешках невозможно прочесть название, но и без названий я их знал все наперечёт. Несколько раз у меня возникало желание отдать их в какую-нибудь библиотеку, так как знал, что вряд ли буду перечитывать заново, но всякий раз меня что-то останавливало, и я откладывал своё решение.

Перебирая пальцами корешки, я вынул из плотного ряда одну из книг. Она, в отличие от других, красиво переплетена, и её блестящая дерматиновая обложка небесного цвета девственно чиста. Я тотчас узнал эту книгу, как знал и то, что лежит между её страницами. И я с грустью подумал: за давностью лет мы многое прощаем себе, вот только не знаем – простили ли нас…

…Последние годы своего детства, а это первая половина пятидесятых годов, я провёл в небольшом посёлке лесорубов, затерянном, как нам казалось, на самом краю земли. Куда ни глянь – на многие километры сплошь осиновые и берёзовые леса. И ещё болота – глухие, местами непролазные, заросшие камышом и осокой в человеческий рост. А по краям болот – заросли тальника, сухостоя, кусты смородинника, калины да корявые вербы, с причудливо искривлёнными ветвями. Мрачные места, что и говорить. Старожилы называют их урманом. Что-то зловещее и дремучее слышится в этом слове. Первое время мужики ворчали: «Сюда только на каторгу ссылать». Но что ещё оставалось делать? Старый участок закрыли (там закончились вырубки), и хочешь не хочешь, а пришлось обживаться на новом месте. Откровенно говоря, и податься-то некуда, если кроме пилы и топора в руках ничего не держали. Да за спиной четверо или пятеро с разинутыми ртами: «Мамка, папка, есть хочу!».

После звонкого и чистого соснового бора на берегах Уени – маленьком, но живописном притоке Оби, где мы жили раньше, – этот сырой болотистый край с несметными полчищами всевозможного гнуса показался нам сущим адом. И что особенно удручало, в основном, конечно, детвору, и казалось противоестественным, так это отсутствие речки. Воды в округе, как говорится, по самые ноздри, а ближайшая речушка – за десять километров. И поплавать охота, и порыбачить, да разве набегаешься в такую даль! Но раза три-четыре за лето мы всё же добирались до неё, обязательно с ночёвкой, и ловили на удочки окушков, пескарей и гальянов. Уловы были небогатые, но на общую уху нам хватало.

А в долгие зимние месяцы становилось ещё тоскливее. Всё обозримое в чёрных и белых тонах: от засыпанных снегом полей и болот, до берёз, осин и кустарников. Словно смотришь и видишь перед собой простенький эскизик, нарисованный скупым на краски художником простым карандашом на белом листке бумаги.

 Но люди ко всему привыкают, постепенно привыкли и мы. Находились и в этом берёзово-осиновом краю свои неожиданные радости. Пригреет солнышко, слижет своим горячим языком сугробы, напитается влажная земля теплом, и буйная зелень попрёт тогда, как на дрожжах. Такое диво в сосновом бору не встретишь. Иной раз выйдешь из какого-нибудь колка – и ахнешь! От края и до края горит поляна ярко-оранжевым пламенем – это огоньки цветут, боязно ногой ступить, ещё обожгут ненароком. Чуть подальше – полянка медуниц; не полянка – озерко синее, так и хочется ладонями зачерпнуть и пить, пить… Но нарвёшь пучок, нащиплешь соцветий – и в рот, а вкус у них медовый, пахнут они полем, тёплым вешним ветром и ещё Бог знает чем! Весной и летом мы ели и жевали всё, что только вылезло из оттаявшей, проснувшейся земли и считалось съедобным. И никакая хворь нас не брала, хотя едва стает снег, уже вовсю носились босиком. А перевалит лето за середину, и в подлесках всегда отыщешь смородину или малину, на полянах – клубники красно, начинается грибная пора – грибы хоть литовкой коси. И всё под боком, сразу за огородами – собирай, не хочу!

…В тот день, когда, пожалуй, и началась эта история, была моя очередь встречать нашу корову Дуську из стада, а Тоне, моей сестре, поливать в огороде грядки. Завтра мы с ней поменяемся местами. Корову встречать и грядки поливать – не самые трудные из домашних дел, но когда одно и то же повторяется изо дня в день, надоедает. Вот мы и решили года два назад установить для разнообразия очерёдность. Конечно, она не всегда соблюдалась (то у меня, то у Тони находились свои какие-нибудь дела), но всё же старались придерживаться. А через неделю и корову встречать, и грядки поливать придётся мне одному: Тоня уезжает в город учиться в техникуме. Да и поливать к концу лета особо нечего: огурцы отходят, помидорам много воды не надо, остаётся капуста – она-то водичку любит.       

На сестёр я богатый: кроме Тони, у меня ещё их две. Самая старшая – Катя – три года назад уехала в город, там вышла замуж и теперь работает в буфете кинотеатра, продаёт мороженое. Когда я узнал об этом, то удивлению моему не было предела: как это – смотреть кино и есть мороженое? Ладно, мы – втихоря, чтобы уборщица не заметила, щёлкаем семечки в клубе, но семечки семечками – они бесплатныё, а тут – мороженое! Получается, два горошка на ложку. Ничего себе! Мама на кино-то едва-едва наскребёт… О мороженом я читал в книжках и слышал от пацанов, которые побывали в городе, но что оно собой представляет и каково на вкус, мне неведомо. Говорят, вкуснятина – пальчики оближешь! А может, и там его не все едят? Кто знает…

Средняя из сестёр, Зина, живёт пока с нами, но вряд ли надолго засидится в девках. Она у нас самая красивая, боевущая, и уже сейчас от женихов отбоя нет. Работает она почтальоном и, если ей некогда, а это случается не так уж редко, мне приходится разносить письма и газеты по всему посёлку. Ничего, и с этим справляюсь. Зато знаю в посёлке всех наперечёт, и меня все знают, как облупленного.

Вот такая наша семья: мама, три девчонки и последний я – пацан. Отец ушёл на фронт, когда я должен был вот-вот родиться. Он так и не увидел меня – погиб в 1942-ом году. А как он ждал сына! Я узнал об этом из его писем с фронта, которые зачитывал до дыр. В одном из них он писал: «Наконец-то у нас мальчишка. Знаешь, Лиза, если что случится со мной – не страшно, есть, кому продолжить наш род. Берегите его…».