Аплодирующий Яго

соч. 23

А хотелось бы мне, с позволения вашего, написать такой вот рассказ. Приезжает гастролирующая труппа актеров в провинциальный театр, встречают их с честью. Будем ставить «Отелло». Побледневшие лица, перешепт. Как, вы не знаете? Здесь нельзя ставить «Отелло». Темная история связана с нашим театром. Как играют эту пьесу, непонятное исступление находит на актера-ревнивца, он уже не играет, он действует всерьез, и когда пальцы его обвивают шею Дездемоны, актрисе приходится умереть непритворно. Очнувшись, актер-убийца в ужасе, отпрянув, оборачивается в зал – и вот тогда с пустовавшего ранее места встает человек-призрак в старинном костюме и беззвучно аплодирует. Костюм испанского покроя. Яго был испанец.

Три раза повторялось подобное, и вот уже сотню с лишним лет здесь не ставят венецианского мавра.

Ну что ж, репертуар сбираются сменить. Только вот негодует девушка, мечтавшая сыграть Дездемону, негодует на главу труппы, он же – несостоявшийся Отелло, он же – ее любовник, не по расчету, по страсти. Жалкая, видно, у нас любовь, коль не совладать с собой боишься. Как мечталось сыграть эту роль! Да неужто – задушишь меня? Я готова рискнуть.

Город кипит, бурлит – ставят ревнивого мавра. Билеты рвут из рук. Отпадает проблема пустующих кресел, что облюбовывает призрак – негде ему будет сесть.

Только дело не только ведь в этом – примечает за собою О. (будем именовать так для краткости игравшего венецианского негра), примечает он в ужасе за собою приступы ревности, и все сильнее, и по ничтожным причинам, чего за ним не водилося раньше. Вот оно, вот оно что – начался уже поединок. И уходя с репетиций, лихорадочно штудирует Шекспира. Что-то есть в этой пьесе, нечто скрытое, но самое главное, что ускользает от всех, хоть он и нащупывает вроде.

Ложи кипят, бурлят – премьера исторьи печального негра. Зал набит битком. Между тем О. глядит в щелку занавеса, в четвертый ряд, где сидит градоначальник. С ужасом глядит, потому что соседнее место пустует. Поясняет шепотом директор: жена мэра приболела, хотя, возможно, придет. Так посадите кого-нибудь! Невозможно, место зарезервировано. И вот видит О., только он, и более никто – человек в черном с головы до пят, по-кошачьи гибкий и бесшумный, проходит меж рядами неспешно; перчатки снимая, разваливается в кресле вальяжно. Смотрит на актера. И улыбается. Директор встревожен: актер явно не в себе, смотрит в пустоту и бледнеет, трепещет. Тяжкое предчувствие его охватывает; я отменю спектакль! кричит он, вам же плохо! Только вот лицо у актера меняется, надменным становится, с вызовом. Я сыграю, будь оно проклято! Я сыграю.

Зала затаила дыханье, зала дрожит в ожиданьи: чудно играет Отелло! и что-то будет в конце? И что греха таить, не скроем самого гадкого – многие желают умерщвления злосчастной. Так оно интересней. Незримый Яго действует на всех.

Между тем обуреваем О. противоположными чувствами. Черная ярость мало-помалу овладевает им, не театральная, не гневливого негра к жене, но реальная, живого О. к своей возлюбленной; все обиды и подозренья последних лет оживают, поднимаются волной. И сам же, осознавая все это, в смятении тщится себя побороть. Только и это еще не все – краем сознанья отрываясь от роли, лихорадочней прежнего – думает он о Шекспире, вскапывает пьесу вглубь, и нежданным озареньем вдруг до главного дорвавшись – едва не кричит на сцене. Диким волевым усильем выйдя из роли, целует страстно супругу Яго. И потрясая зрителей криком – уже отнюдь не беззвучным – метнувшийся на сцену человек пронзает его шпагой.

Невероятно не только появление и бесследное исчезновение пришельца – невероятна реальность нанесенного им удара: актер истекает кровью. И умирая, задыхается от радости, он кричит потрясенной толпе: я понял! я постиг эту пьесу! Она не в том, совсем не в том, что мавр Дездемону ревновал. Ревнивец – это Яго. Ведь разбросаны в тексте намеки, и слова самого испанца о том, как подозревался им каждый. Отелло вознегодовал после многочисленных «улик», предъявленных коварным «другом». Яго же улики не нужны. Он безумен. Но в сочетании с железной выдержкой. Кстати, психология его – женская. Его гнев обращен на соперников, не на жену. Это я решил использовать. На сей раз выдержка ему изменила. Прилюдной измены не стерпел. Я поборол его, слышите?!

Актер умирает. Дездемона спасена.

Вот такой мне бы хотелось написать рассказ. Хотелось, потому что писать его я не буду. Вот вы напишите. Да да, пишите, и что там рассказ, раздуйте его в целую повесть, описывайте внешность – директор, например, маленький, толстый, лысый, в больших роговых очках, постоянно потеет – описывайте природу, да хоть вид из окна, одежду, интерьеры, мебель, ну да что попадя, заодно спишите половину «Отелло», ничего, не плагиат, характер сюжета дозволяет – нет, всю пьесу не надо, будет перебор. Главное, чтоб страниц было побольше, ведь деньги платят за количество их, а не за качество. Только я вас прошу, не забудьте, уж подчеркните как-нибудь еще одну мысль, я не поспел высказать: что каждый раз, как зачинаем мы любовный роман, то проходит меж рядами, что в театре «Вселенная», человек в черном с головы до пят, по-кошачьи гибкий и бесшумный, устраивается в пустующем кресле (а всегда таковое находится). Глядит на нас. И улыбается.

Да, конечно, можно улизнуть перед поднятием занавеса. Но, может быть, мы придумаем что-нибудь по ходу пьесы? И, в щелку занавеса глядя, я кричу своему рассудку, как мой актер на директора: я сыграю, будь оно проклято! Я сыграю.