Тяжёлые сны

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за ноябрь 2025:

 

На чтение потребуется 52 минуты | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

 

 

Тобби:

Планета-управитель – Луна в рыбах,^[1]

стихия – вода,

цвет – белый,

обитель – Нептун.^[2]

 

 

Эпизод 1. Солнце в Раке

 

Кот родился в конце июня,^[3] в частном доме под Москвой, в жаркий день, от беспородных родителей: ласковой домашней кошки и приблудного отца (характер не установлен), последним в помёте. Всего было шесть котят, всё семейство рыжее, без примесей. К концу сентября раздали всех, кроме последнего, самого огненного. С приходом «укотовителя» он жался в угол, прятался под диван, утыкался в бок матери, не желая быть выбранным. К ноябрю человеческие родители, готовые держать дома только одну кошку, решились на подлог – выдать котёнка за мейн-куна по котиному отцу. Едва ли кто-то озадачится установлением отцовства. Взялся помочь сосед, обзванивая и уговаривая знакомых взять котёнка. Через день приехал плешивый квадратный человечек, без переноски, но с большой поддельной бабской «Биркин». Не глядя положил обмершего от ужаса фальшивого полукровку в фальшивую сумку и укатил в направлении города.

 

 

Эпизод 2. Сатурн в падении

 

Металл – свинец,

цвет – чёрный.^[4]

 

Кота привезли к неопрятному старому кирпичному дому в черте города. На высохшем дереве рядом с подъездом приветственно закаркали вороны. Когда хлопнула входная дверь, он впервые с момента погрузки решился выглянуть из сумки. Подъезд был грязный, с мокрыми картонками на полу. Ступеньки и перила выглядели так, как будто их грызли тираннозавры. Лязгнула железная дверь тесного лифта, показавшегося пастью запущенного злого чудовища. Когда кота бесцеремонно вытряхнули из сумки, он был оглушен множеством запахов: застоявшийся мусор с лестничной клетки; прелые листья и осенняя земля с улицы, налипшие на сваленную в коридоре обувь; мокрая псина от соседей; затхлые тряпки; плесень; резкий, тревожный одеколон в самой квартире. Кот привычно забился в пыльный угол топчана в коридоре, и в течение суток к нему даже никто не подошёл.

На следующий день с утра у топчана появилась миска с водой. К вечеру при помощи швабры кот был выдворен из укрытия. Вид он имел самый жалобный, морда за сутки осунулась и стала треугольной, глаза слезились, на уши и туловище налипла пыль. Сейчас он больше походил на гибрид дворового кота-подростка, отбитого у своры собак, и затравленного рыжего зайца. Сверху на него смотрели двое неряшливых разнополых пожилых людей в грязном исподнем с выражением брезгливости и разочарования. Старуха выражала сомнение в породистости, критиковала экстерьер кота и неразборчивость деда.

Через несколько дней кот был стигматизирован как «уличный, облезлый», прежние хозяева – как «мошенники», хотя сделка была бесплатной. Его оставили, но не заботились. Бракованный предмет интерьера воспринимался как не совсем живой.

Период жизни с сумасшедшими стариками вспоминается как чёрная зловонная жижа. Недели, месяцы сливались в один страшный день, из которого никак не возможно выбраться. Страх, сочетание физического и эмоционального голода, тоска по маме проходили только во сне.

Иногда на деда что-то находило, и он, похожий на пожилого злобного карапуза, начинал по самому ничтожному поводу визгливо кричать и топать ногами, в пространство летели ни в чём не повинные предметы. Бабка брезгливо поджимала губы и экспрессивно хлопала дверью спальни. Было противно и тревожно, кот искал, куда бы спрятаться. За несколько месяцев жизни у стариков кот так и не получил персональной клички. Его звали либо грубо «морда», либо безлично – «кот». Заходить в комнаты в присутствии людей «морда» не решался и первое время большую часть дня проводил под скамейкой в коридоре. Восприятие сужалось до узкой полоски света, идущей от открытой двери дальней комнаты. Он всё представлял, что побежит по ней, как по солнечной тропинке, ведущей к первому дому, попадёт в другое пространство и там, на ступеньках, его встретит кошка-мама.

Затем появилось новое убежище – под ванной. Темно и тихо, как в склепе. Старики мылись редко, и это место было наиболее безопасным. Кормили раз в день, ближе к ночи. Кот медленно, стелясь по земле, вылезал из укрытия, старик придавал ускорения лёгким толчком под зад. Было обидно и унизительно, и если бы не голод, он бы не выходил вообще. Самым неприятным событием было мытьё. Плохо соблюдая гигиену, редко моя квартиру, старики почему-то кота назначили главным источником заразы. Мыли раз в неделю, обычным шампунем или мылом, от которого зудит кожа и клочьями выпадает шерсть. Дед вытаскивал кота из пыльного укрытия грубо, за шкирку, и выгружал в раковину. Темпераментно тёр спину и живот. Вода была слишком горячей, нестерпимо резко пахла мыльная пена, попадая в уши, глаза, нос. Кот старался зажмуриться и не сопротивляться, чтобы пройти экзекуцию с минимальными потерями, пережидая мытьё как стихийное бедствие. Смиренно и безропотно.

Иногда в дом приходили гости. Старики начинали бурно имитировать нормальность. Только к приходу людей убирали квартиру, готовили, накрывали на стол, отмывались сами. В последний раз вместе с пылью из-под лавки выгребли единственное котиное сокровище: две больших пуговицы и нераспечатанный моток красной ангорской пряжи, мягкостью напоминавший мамину шерсть. Чей-то затерявшийся подарок (старухам положено вязать). Единственные доступные игрушки. Кот тяжело переживал потерю.

Принарядившись, натянув улыбки, похожие на пару ряженых образцовских кукол, движимых двумя кукловодами – озабоченностью общественным мнением и любовью к пустым разговорам, – старики начали впускать гостей. В этот день народу пришло особенно много, они сразу стали расползаться по всей квартире, ванная и кухня казались уже ненадёжными. Самое страшное в гостях – дети. Причиняют боль, таскают за хвост, поднимают за передние лапы, прижимают к себе так, что становится невозможно дышать. В прихожей, рядом с дверью висела большая горизонтальная вешалка на десять крючков. Внизу высокая полка для башмаков, наверху – широкая для головных уборов. К коту пришла блестящая идея найти пристанище там. Он запрыгнул на нижнюю полку, выпустив когти, как-то наискосок вскарабкался по чужим пальто и успешно спрятался за большой гостевой шляпой. Когда гости стали уходить и одеваться, несколько человек обнаружили одежду изодранной. Дублёнка не по сезону, старый кожзам – всё в зацепках, безнадёжно испорчено. Гости вежливенько посмеялись: «Не очень-то и жалко, всё равно выбрасывать», – и разошлись. Вечером кота ждала расправа. Старик снял его за шкирку с опустевшей полки и вышвырнул за дверь, так что приземлиться пришлось на середине лестничной площадки. Предполагалось, что за ночь кот осмыслит произошедшее, к утру будет прощён и возвращён в квартиру. Для «уличной облезлой морды» это был великий шанс.

 

 

Эпизод 3. Побег

 

Кот сразу же побежал по лестнице на первый этаж, дверь была закрыта, и он вернулся к батарее у мусоропровода. Дождавшись раннего утра, когда собачники начинают выходить на прогулки, воспользовался не захлопнувшейся дверью и выбежал на улицу. Машин ещё не было, он спокойно перебежал дорогу и спрятался за мусорными баками. С утра было довольно холодно, хотелось есть. Кот просидел несколько часов, не решаясь на действия, но чувствуя себя в относительной безопасности. Когда к полудню с грохотом приехал мусоровоз, он испугался и побежал, видя впереди только серый асфальт. Бежал через двор, через дорогу, едва успев перед машиной. Пересёк аллею лиственниц, бежал мимо пустующей клумбы, через узкую автомобильную дорогу, бежал мимо пустыря со строительным краном, мимо школы, поликлиники, детских площадок, одинаковых жилых домов. Выбежал на другую улицу с такими же домами, только отреставрированными и более светлыми. Несколько витрин подряд с праздничными разноцветными гирляндами, везде открыты входные двери: парикмахерская – пахнет жжёными волосами и парфюмерными отдушками, цветочный – химическими стабилизаторами, кофейня – интенсивный, несъедобный запах, приятный только для людей. Молочный магазин – ближе всего к желаемому. Кот остановился в дверях и рассматривал продавщицу. Вчерашняя школьница, лет семнадцать. Пирсинг в носу, зелёные пряди выбиваются из-под белого колпака. Ни ребенок, ни старуха, была идентифицирована как безопасная. Решился зайти внутрь. Пусть в этот раз всё будет по-другому.

 

 

Эпизод 4. В магазине

 

Кот запрыгнул на низкий подоконник и прищурился. Когда коты щурятся, они вам улыбаются; когда смотрят на вас и медленно закрывают глаза – посылают воздушный поцелуй. Поймать взгляд продавщицы не удалось. Людей в магазине не было, но она уже раскладывала сыр и треугольные пакеты со сливками. Молоко – неподходящая еда для взрослого животного, но кот не ел больше суток и следовал поговорке про безрыбье. В магазин потянулись покупатели, на кота никто не обращал внимания. Он принимал позу «леж на спине», означающую «я весь ваш, готов доверять, любите меня, заботьтесь обо мне». К нему потянулся ребёнок с желанием погладить. Но ребёнка одёрнула бабка: «С ума сошла, кошка – блохастая».

В Москве стоял неустойчиво тёплый апрель, но в помещениях ещё сильно топили; на окнах во всю стену не было штор, и светило прямо в глаза. Кот прикрыл морду лапой и задремал. Ему снилась песчаная пустыня с оранжевым песком, слепящее солнце на безоблачном небе. Кот ощущал себя человеком в белоснежных одеждах: белая повязка на голове слабо защищает от палящего солнца, ноги проваливаются в зыбкий песок. С собой есть вода, но она мгновенно испаряется с поверхности тела, не давая облегчения от жары. Как неудобно идти на двух ногах! На четырёх лапах гораздо устойчивей, лапы не увязали бы так в песке. Человек спотыкается и падает.

Кот проснулся от толчка в бок. Продавщица поставила перед ним четыре блюдца с щербатыми краями. Сыр, молоко, вода, творог. Кот начал есть. Не снимая резиновых перчаток, она погладила его по шерсти: «Домашний, шампунем пахнет», – сказала в пустоту и отошла обратно к прилавку. Белый халат и колпак рифмовались с белоснежными одеждами человека из сна. Кот доел и снова провалился в сон с пустыней и палящим солнцем. На этот раз в пустыне была местами растительность, как будто декоратор сна забыл реквизит от предыдущей сцены. Солнце стояло в зените, но слепило не так сильно. Кот ощущал себя везде и нигде. В каждой точке пространства одновременно. Через сцену сновидения в воображаемый лес прошла пантера. Кот почувствовал, что когда-то был ею. Хорошо быть хищным зверем: выживание зависит только от тебя. Нет зависимости от злых и глупых людей. Солнце, небо, песок лишены ненависти. В глазах жертвы была покорность судьбе, но не было злобы. Кот заснул во сне, будто на экран с картинками накинули чёрный бархат, мягкий, обволакивающий. Словно лежишь в материнской утробе, и всё есть, и нет нужды ни в чём, и нет ничего за пределами этого тепла и комфорта. Ненавязчиво пахло молоком, то ли магазинным коровьим, то ли в утробе у мамы-кошки.

Кот проснулся в магазине далеко за полночь, дверь была закрыта, свет выключен даже на витрине. На подоконнике, ближе к входной двери, на блюдце, сохранившем запах сыра, лежал кусок заветренной колбасы. Кот предпочёл бы привычный сухой корм, жестковатую говядину или рубец – лучше всё вместе.

Тепло весны принесло что-то новое – дыхание другого мира. Когда кот жил дома, ему никогда не снились сны о другом. Иногда снилась лающая соседская собака, нога хозяина, несильно пинающая в живот, ребенок, таскающий за хвост. Из последних снов был приятен сон о пантере. Кот почувствовал себя большим хищным зверем, выгнул спину, выпустил когти. Ему захотелось сделать то, за что был наказан дома – запрыгнуть на высокую поверхность. Он прыгнул на верх стеклянной витрины. Когти приятно клацали по прохладному стеклу. Конечно, в магазине гораздо лучше, чем дома, если бы ещё продукты были всегда доступны. За окном пели ночные птицы. Кот переместился обратно на подоконник и ощутил сильнейшее желание поймать одну. Оставаться в помещении было невыносимо. Если невозможно поймать птицу, я хочу стать птицей, лучше большой и хищной, самому охотиться, самому кормить себя и семью. Кот стал издавать нехарактерные для себя чирикающие звуки, царапать окно. Через пару часов птицы затихли, одержимость сменилась апатией, и кот задремал, на этот раз без сновидений.

Так прошло несколько месяцев. Иногда в магазин заходили люди с небольшими собаками. Собаки проявляли интерес к коту, тянулись влажными носами, виляли хвостом, кот целовал их, прикасаясь носом к морде. Никто не проявлял к нему враждебности. На подоконнике из двух пледов и детской пелёнки устроили импровизированную лежанку. Продавщица кормила продуктами с витрины, покупатели приносили чистые бумажные тарелки, варёную рыбу и кошачий фастфуд – гранулы сухого корма, которыми так легко повредить зубы. Кота стали выпускать на улицу, он перестал бояться громких звуков, открытого пространства: всегда можно зайти обратно в магазин.

После нескольких недель жизни в магазине с восприятием кота произошла метаморфоза: мало-помалу он начал понимать человеческую речь. Дома с котом никто не разговаривал, и он различал только имена членов семьи. Когда люди собирались вместе на кухне, кот старался держаться подальше, чтобы не раздражать; издалека человеческая речь воспринималась неразборчивым тревожным гулом.

В подсобке магазина постоянно работал телевизор, покупатели обменивались дежурными фразами. Иногда люди подходили погладить кота, говорили сюсюкающим голосом. Сначала кот начал узнавать названия продуктов, мест хранения, различать типы человеческих приветствий, названия направлений движения: «возьмите сами, в верхнем правом углу холодильника», – и кот уже знал, куда потянется рука. Так из океана ощущений и стимулов постепенно начал выделяться островок сознания. Первый его проблеск появился во время уличной охоты, когда кот поймал и тут же выпустил больно клюнувшего голубя. Первое ясное осознание себя совпало с болью, было самой болью, вспышкой холодного хирургического света в тёмном подвале. Но и после его исчезновения предметы не погрузились в полный мрак – постепенно стали чётче проявляться их очертания. Впервые за недолгую жизнь, оказавшись в безопасности, обретя относительную свободу, окружённый безличной заботой, кот начал чувствовать грусть и жалость к себе. Вот, есть же нормальные люди, не испытывающие ненависть к животному за сам факт существования. На этом перепаде температур – холодное, брезгливое равнодушие и тёплое участие, забота – началась кристаллизация сознания.

Вот я, достаточно большой, чтобы поймать птицу, недостаточно ловкий, чтобы с гарантией её удержать, достаточно маленький, чтобы меня мог взять на руки человек, и совершенно уязвимый перед миром. Я есть, я существую, я настоящий. Ко мне могут абсолютно по-разному относиться, и я почти никак не могу на это повлиять.

Кот, как и все животные, всегда считывал отношение к себе, начиная с первых дней жизни. Бывает, в магазине человек посмотрит и отвернётся, не делая попыток подойти и погладить, но от него уже идёт волна тепла и другая энергия, розовая, похожая на сладкую сахарную вату. Кот спрыгивал с лежанки на подоконнике и, задрав хвост, подходил сам. Он чувствовал, как руки человека слабеют, готовясь к непривычной моторике – погладить маленькое существо, не причинив дискомфорта. Кот получал порцию ласки, подняв голову, провожал до двери и возвращался обратно, на лежанку у окна. А человек выходил на улицу, шёл домой, к близким, захватив с покупками немного нежности и умиления, приятное расширение и тепло в районе груди, или чуть ниже, в области солнечного сплетения.

 

 

Эпизод 5. Переезд

 

В магазине кот провёл больше года, так и не обретя постоянного имени. К нему обращались ласково, но не персонифицированно, по видовой принадлежности – «котик», иногда «рыжий». Неприятные воспоминания о первом доме притупились, но не стёрлись из памяти, оставаясь болезненной занозой. Стоило грузчикам громко хлопнуть дверью, резко бросить ящик с продуктами, кот пугался, прижимал уши и искал укрытие. Казалось, есть другие люди, чужие, оспаривающие само право кота на существование. Около подоконника ему поставили большую картонную коробку, круглые отверстия для переноски которой служили прорезями для глаз. Коробка стала убежищем, наблюдательным пунктом, зоной релаксации, местом капитуляции от непредсказуемых опасностей мира.

В один из дней дверь хлопнула особенно сильно, свежих продуктов почти не привезли, а из зала вывезли одну из холодильных установок. Кот почувствовал приближение беды. В следующие дни со стен сняли механические часы, рекламные постеры, мерцающие светодиодные гирлянды. Магазин готовился к закрытию. Кот весь превратился в тревогу. Он почти перестал выходить из коробки, в отверстия выглядывали два перепуганных зелёных глаза. «Пожалуйста, пусть всё вернётся как было, я не претендую на большее и не верю в перемены к лучшему. Пусть мой мир ограничится подоконником, коробкой, десятью метрами на улице перед магазином и возможностью походить по витрине ночью. Я готов отказаться и от последнего, не выходить из помещения вообще, не отходить от окна, только пусть всё останется как есть. Я не доверяю большому миру, готовому уничтожить в любую секунду, я слишком маленький и хрупкий».

Май начался с дождей, лило круглые сутки, с небольшими перерывами. Пешеходы сменили открытые туфли на резиновые сапоги. Дождевые стоки на дорогах привычно засорились, казалось, что машины проплывают за окном. Кот потерял аппетит и выходил из коробки только чтобы лакать воду. Звук дождя успокаивал, дождь казался отсрочкой перемен, буферной зоной между ненадёжным молочным раем и страшным большим миром. Бесконечные потоки воды перешли в сновидения, в снах ливни затапливали города, страны, континенты. Кот видел себя гепардом, ныряющим в реку за рыбой. Гепард задерживал дыхание, хватал рыбу и переплывал на другой берег реки. Находил укрытие от ливня в мангровых зарослях, чтобы жадно съесть добычу. Ливень усиливался, гепард снова входил в воду, долго-долго плыл по реке, легко доверяясь течению.

Кот проснулся поздно ночью, в магазине никого не было. Дождь закончился, на синем небе висела полная жёлтая луна. Вышел из коробки и впервые за несколько дней лёг на подоконник, в дорожку лунного света. В последние дни все ощущения свелись к спазму страха в середине туловища, кот чувствовал себя меньше обычного, размером с магазинную крысу, с такими же правами, но с меньшими способностями к выживанию. Сейчас, после сна, напряжение почти прошло, в теле ещё оставался мнестический след большого, сильного гепарда, жившего победителем в большом безжалостном подлунном мире. Лунный свет гипнотизировал, одурманивал, наполнял тяжёлой тягучей прохладой. Кот почувствовал апатию, равнодушие к любому исходу. Любой конец лучше этого долгого мучительного ожидания. Вселенная услышала пожелание.

Ранним солнечным утром пришла продавщица, без привычного белого колпака и халата, в зелёном платье, с зелёными волосами, похожая на молодую добрую дриаду. Принесла коту кусок варёной телячьей вырезки, словно выполняла последнюю волю висельника. Кот обречённо съел подношение. Одеревеневшее от страха тельце она с трудом поместила в переноску, погрузила в такси, вместе с двумя уцелевшими блюдцами, пледами, пелёнкой, полюбившейся коробкой и увезла в кошачий приют за чертой города. Во время поездки кот всё пытался посмотреть из переноски в окно, из-под пластмассовых прутьев высовывались два длинных, тревожных, розоватых, похожих на заячьи уха, с причудливым узором капилляров, так заметным на солнечном свету. «Котенька», – говорила она, растягивая слога, с таким довеском жалости и нежности в голосе, что кот чувствовал: они больше никогда не увидятся. Что ж, прощай, моя юная повелительница сырков и йогуртов, твою доброту, заботу и предательство я буду помнить всю жизнь.

 

 

Эпизод 6. В приюте

 

Снаружи приют был маленьким одноэтажным зданием из битого бордового кирпича, внутри похож на магазин, только более грязный и обветшалый. Несколько тёмных, душных каморок для временной изоляции вновь прибывших и одна общая большая зала. Пол и стены – полностью в белой плитке, с незатёртыми чёрными стыками, мутные окна без занавесок, холодный, мигающий казённый свет с потолка. Вдоль стен в три яруса стояли большие прозрачные клетки, в каждой – по одному животному.

После недолгого карантина кота поместили в общую большую комнату. Здесь тревога достигла хронической, безнадёжной стадии. Огромное количество котов-сокамерников только усиливало чувство брошенности и тотального сиротства. Находясь среди себе подобных, кот всё чаще стал вспоминать свою маму-кошку. За всю жизнь с людьми не было ни дня, чтобы он не видел её во сне, чаще в момент засыпания, в период дневной дрёмы или перед полным пробуждением. Кот не мог точно вспомнить глаза, морду, но помнил мамин запах, мягкий рыжий бок. Этот первый период жизни был самым счастливым, казалось, жизнь даёт хорошее, чтобы тут же отнять. Коту снилась дневная игра берёзовыми серёжками во дворе дома. Во сне они оживали и превращались в ползающих жирных гусениц. Бабочки и стрекозы днём, наоборот, казались ожившими летающими цветами. Любимым занятием была игра в живое – неживое: столкнуть на пол предмет с любой горизонтальной поверхности и посмотреть, оживёт он или безвольно упадёт на пол. Во сне кот видел себя наделённым сверхспособностью оживлять любые предметы, стоило только вспомнить о ней и прикоснуться лапой.

Сейчас, страдая от духоты, стресса и обездвиженности, кот пытался найти облегчение во сне. Но в сновидения переходил тяжёлый эмоциональный заряд дня. Кот видел себя попеременно пантерой и рабом, запертыми в каменных подвалах Колизея. Оба неотрывно смотрели друг на друга из разных клеток, пытаясь заключить безмолвный пакт о ненападении. Ни наблюдающее, ни наблюдаемое существо не могли определить ни время, ни место, ни смысла действия, но чувствовали неизбежность стравливания, опасность уничтожения и предчувствие боли.

Когда поднимающее устройство вытолкнуло клетки на сцену, пантеру оглушили вой и крики толпы. Она оставалась неподвижной, лапы в нескольких местах кровили. Не двигаясь, животное пыталось скрыть увечья, боясь показаться лёгкой добычей. Прижав уши и пригнувшись к земле, продолжала непрерывно смотреть на противника, давая понять, что готова отразить нападение и отслеживает малейшее движение в свою сторону, но желает всеми силами избежать боя. Раб не двигался с места и также удерживал зрительный контакт. Пантера без труда улавливала общий смысл невербального послания: «Ты прекрасный дикий раненый зверь, я отношусь к тебе с восхищением и состраданием, я буду защищаться, но никогда не причиню боль первым». Некоторое время они ещё смотрят друг на друга, разделяя общие чувства: бессилие перед системой, страх, смятение, ярость, уязвимость, желание избежать смерти и увечий. Сейчас удерживать зрительный и эмоциональный контакт – единственно возможная форма поддержки. Пантера ложится на землю, расслабляет напряжённые лапы, не скрывая больше кровавых следов, и медленно моргает несколько раз, в знак доверия и благодарности.

После нескольких недель в приюте кот начал понемногу адаптироваться, привык большую часть времени находиться обездвиженным и наконец получил персональное имя, по мнению волонтёров, отражающее его индивидуальность. Тобби.

Имя написали на стеклянной клетке, избавляя от мук словотворчества потенциального хозяина. Кот плохо связывал себя с новой кличкой и воспринимал её как чужеродное тюремное «погонялово» или порядковый номер.

Летние дни были длинными и однообразными.

Раз в день кошек выпускали из клеток на прогулку в загороженный двор приюта. На улице кот Тобби попытался подружиться с самым чистым, крупным, с блестящей шерстью, чёрно-белым котом, ободрительно боднув его носом. По Тоббиным наблюдениям, самые дружелюбные существа выглядят наиболее благополучно. Но теория дала сбой, и холёный кот прижал его голову лапой к земле, протестуя против такой фамильярности.

В приют часто заходили люди, чтобы забрать приглянувшегося зверя. Тобби боялся быть выбранным, боялся очередного переезда, почти утратив доверие к людям. И всё же было обидно, что к его клетке никто не подходил. Во время бодрствования он рассматривал других котов, выбирая, с кем можно было бы установить контакт. Клетки стояли вдоль трёх стен. Справа от окна – чистый Брейгель. Безглазые, бесхвостые, несколько с поврежденными лапами. Тобби попытался обменяться с ними мыслеформами. Но все ответы были односложными: «Отстань, мне здесь плохо, на улице мне было лучше, не до тебя». Слева было два серых кота с проплешинами в шерсти. Тобби удалось выяснить, что это результат драки между ними. На обсуждение причин междоусобицы было наложено строгое вето, раны давно затянулись, шерсть постепенно нарастала, а конфликт закончился перемирием. Котов подобрали у китайского общежития и назвали Тао и Мао. Большинство здоровых зверей, мечтавших обрести в единоличное пользование человека, воспринимали себе подобных как конкурентов и не шли на контакт. Тобби решился держаться этих двух.

В конце лета установилась жара: от яркого солнца нагревалась металлическая крыша, в помещении не было кондиционирования. У приюта появился новый кошачий меценат, подаривший огромные мешки с сухим рыбным кормом; по ошибке открыли сразу несколько, установился невозможный запах. Мешки переставили в прихожую, накрыли полиэтиленом, окна и двери держали открытыми, но рыбный дух не выветривался. Котов кормили по пять раз в день, как рождественских гусей, чтобы побыстрей исчерпать запасы корма; на ближайших улицах расклеили объявления о его бесплатной раздаче котовладельцам. Большую часть дня звери стали проводить на улице. Отяжелевшие от пищевой вакханалии коты лежали, греясь на солнце, разбегались по территории, исследовали пространство, жевали траву, вхолостую охотились на птиц.

Тобби больше всего нравилось наблюдать за людьми с собаками через прутья высокого забора. Никогда между ними не возникала классовая ненависть. В одну из вечерних прогулок он заметил необычную пару: молодая женщина выгуливала белого, похожего на плюшевую игрушку, вест-хайленд-терьера. Хозяйка, несмотря на вечернюю стихающую жару, в чёрном длинном хлопковом платье, серебряные кольца на каждом пальце, серёжки в форме египетского анха. Кожаный чокер на шее, с застёжкой, как у ремня, был неотличим от ошейника и создавал впечатление, что она сама недавно была на поводке у хозяина и хорошо понимает уязвимость положения выгуливаемого. Руководил прогулкой терьер. Лаял на поливальную машину, влезал в лужи, обнюхивал бордюр и помеченные стволы деревьев. Женщина, как ведомая, следуя воле питомца, когда нужно ожидала или ускоряла шаг, но не ослабляла натяжения поводка. Когда пара поравнялась с Тобби, тот встал на задние лапы, привлекая внимание, приветствуя и выражая готовность к знакомству. Во время взаимного обонятельного анализа они обменялись короткими мыслеформами: «послушная у тебя хозяйка» и «это не хозяйка, она выгуливает, кормит меня до похолодания и первых затяжных дождей» (примерное содержание). Прощание вышло быстрым. Во дворе, во время коллективной охоты, после долгих попыток коты наконец задрали голубя, кричали вороны, делившие всё это время с котами злополучный корм, осознавшие опасность самим стать кормом. Тобби сделал вид, что заинтригован происходящим и хочет вернуться к своим. На самом деле ему было всё равно, но кот боялся проявить нужду и заинтересованность. Весь прошлый опыт учил его никому не доверять.

В течение последующих дней он все вспоминал, что глаза у женщины были светло-карими, какие редко встречаются у людей, как будто она носила в себе гены львицы или гепарда, волосы чёрными, а кожа – совсем светлой. Было в ней что-то знакомое, даже родственное. А ночью ему снилась жрица в храме Бастет, в лёгких белых одеждах. На руках – широкие золотые браслеты, парик с чёрными косичками. Смуглая, нарядная и стройная. Кот видел себя как кота. Такой же рыжий, только гладкошёрстный, лапы и туловище более длинные. На шее то ли ошейник, то ли ожерелье, с кулоном в виде скарабея, довольно тяжёлое. Кот сидел на высоком круглом столе, почти вровень со жрицей, и видел, что глаза у неё такие же прозрачные, светло-коричневые, с золотистым подтоном, чёрные стрелки почти до висков. В храме она ухаживает за котами, стараясь предугадать малейшее желание. Сейчас накрывает на стол обед из нескольких позиций. Кот спрыгивает на пол, она безотказно переставляет тарелки. Во сне Тобби знал, что жрицу зовут Анаис, она в счастливом браке с собственным младшим братом и любит кота не от безысходности старой девы. Называет его «рыжий Мау» или «дорогой Мау», обращение в одно слово не способно вместить и почтение, и нежность. В храме живёт много котов, обо всех заботятся, но рыжий Мау – любимец Анаис. C собачьей преданностью он всюду следует за жрицей, заглядывает в лицо, разделяет её радость от ухода за другими животными. Никогда не ревнует, чувствуя себя вне конкуренции.

Перед зданием храма располагался большой фонтан. По бокам – резервуары с водой, где для котов разводят бесчешуйчатых рыбок. За фонтаном – тенистая пальмовая рощица, их любимое место для прогулок и посиделок. Анаис присаживается на скамейку и говорит: «Люди живут гораздо дольше котов. Когда я умру, после тебя, рыжий Мау, ты должен меня встретить, стать моим проводником в другой мир. Я увижу тебя, и страх сразу пропадёт, ты поможешь мне сделать правильный выбор, мы больше никогда не расстанемся: ты, я, мой брат, мы всегда будем вместе». Больше всего коту хочется запрыгнуть на колени, но он боится повредить когтями тонкую ткань её платья и просто ласково прижимается к гладкой ноге, давая понять, что осознаёт не все тонкости посмертного плана действий, но готов следовать за ней куда угодно и в этой жизни, и за её пределами.

Как всегда перед резкими изменениями в судьбе, кот Тобби спал особенно прерывисто, досматривая один сон в несколько серий. И сейчас он проснулся рано утром, когда волонтёров ещё не было. Свет оставили включённым на ночь. Лампочка издавала глухой прерывистый звук, напоминающий назойливое гудение голодного злого насекомого.

Приятные эмоции, пережитые во сне, не перешли в реальность; наоборот, котом овладела тоска и чувство невосполнимой потери. Печаль хорошо разгоняется движением, в этом состоянии хорошо побегать, забраться и резко спрыгнуть с вертикальной поверхности, но дверца клетки была заперта. Тобби характерным для всех кошачьих движением закрыл глаза лапой и вспоминал увиденный сон. Как любили и боготворили друг друга Анаис и Мау. Так и должны относиться друг к другу живые существа, только это норма, всё остальное вызывало страх и казалось патологией. Коту удалось задремать, ему опять снилась жрица Бастет, вся в золотистом солнечном свете, кормившая живым мотылём бесчешуйчатых рыбок, которые должны быть съедены котами. И в этом замыкании пищевой цепочки чувствовалось несовершенство и порочность всей системы мироустройства – убить, чтобы выжить, – и угадывалась невозможность бесконечной любовной идиллии с человеком и неизбежность предательства.

Сентябрь выдался по-летнему тёплым, люди гуляли до полуночи, желая урвать ещё кусочек лета. Иногда толпились возле ограды приюта, разговаривали, смеялись, курили, пили ледяной кофе, бросали опустевшие пластиковые стаканчики и бычки за прутья забора. Тобби наблюдал за ними больше с любопытством, чем с надеждой обрести хозяина и дом. В помещении уже почти не пахло, но котов по инерции целый день пасли во дворе. Дворники, регулярно бреющие газон под ноль и обрезавшие ветки тополей до тех пор, пока не оставался один голый ствол, были почти равнодушны к мусору, и на пожухлой траве несколько недель подряд, вперемешку с окурками, пролежал труп задранного котами голубя. Труп доклевали вороны, и сейчас на земле лежали только перья. Когда Тобби жил в своём первом доме с большим участком земли, он видел, как насекомые убивают друг друга, птицы и муравьи разрывают на части дождевых червей, как сами птицы умирают от голода и болезней. Но когда рядом была мама, одно её любящее присутствие смягчало и сглаживало неприглядную жестокость природы, защищало от осознания несправедливости жизни. Когда кот жил в магазине, до того, как в нём окончательно проснулось сознание, он и сам пытался охотиться на голубей, воспринимая их обезличенными живыми игрушками или забавными мишенями.

Казалось, световые годы прошли с тех пор. Сейчас то равнодушие и жесткость, с которыми животные, люди относятся друг к другу и к окружающей среде в целом, воспринимались ещё более остро и казались всё более ненормальными. Как будто Тобби пришёл на землю из более совершенного пространства, и его психика и восприятие были лишены той аккомодации, которая свойственна всем другим живым существам. Тобби свыкся с существованием в приюте, привык гулять и двигаться по расписанию, обходиться без любящего хозяина, без мамы, без сиблингов, привык отказываться от всех желаний, не веря в их осуществление, но он не ассимилировался в жизнь в целом, ощущая себя инородным, инопланетным существом. Жизнь на земле, в том виде, в котором она существует, была, в принципе, не для него. Он любил деревья, считая их добрыми, беззащитными гигантами. Насекомое может ужалить обидчика, кот или собака – укусить. Деревья абсолютно уязвимы перед человеком, обрывающим листья, бессмысленно обрезающим ветки. Птиц он любил также сильно и больше не пытался на них охотиться, но не принимал их внутривидового каннибализма, считывая его как чужеродную, имплантированную какой-то злой волей программу. Казалось, вся земля захвачена этой пагубной силой, заставляющей живых существ мучить друг друга.

 

 

Эпизод 7. Анна

 

Когда через несколько дней Тобби увидел знакомого белого терьера с его временной опекуншей, он не выразил особой радости, но проследовал за ними в помещение. Из её короткого разговора с волонтёрами узнал, что её зовут Анной, и она пришла за кормом. «Несладко тебе живётся, дружище, если кормят бесплатной кошачьей едой». – «Это не для меня, с нами живут две кошки, они любят сухой рыбный».

На Анне-Анаис было длинное платье с хищным леопардовым принтом, но синего цвета, на запястьях и шее – массивные украшения в виде змей, кусающих собственные хвосты, знакомые серёжки в форме анха. Коту нравились люди, выглядящие ярко, даже вычурно. Выбивающиеся из толпы, выражающие свою инаковость через эксцентричную одежду, не боящиеся утверждать свою индивидуальность через экстравагантные причёски и макияж, они казались не причастными к порочной, обезличивающей системе. Кот, напротив, стремился к мимикрии, пытался избавиться от внутреннего напряжения через слияние с гармоничной средой, как тогда, в первые месяцы жизни с мамой. Если бы кот Тобби был человеком, в его природе не было бы бунтарства и желания чему-либо себя противопоставлять. В одежде, стесняясь врождённой яркости, он бы выбрал тёмно-синий или благородный серый, разбавляющие природную огненность. Он больше любил наблюдать, чем привлекать внимание.

Когда после долгих колебаний Тобби подошёл к Анне почти вплотную, она присела на корточки и протянула руку ладонью вверх, приглашая к знакомству, предлагая, но не навязывая ласку. От запястья и длинной узкой ладони резко пахло химическим цитрусом, одним из самых неприятных запахов для котов. Тобби не смог дать ожидаемую реакцию – прикоснуться носом к пальцам, но неожиданно положил лапу на ладонь. Волонтёры, наблюдающие эту мизансцену, засмеялись. Анна отнеслась к жесту с комичной серьёзностью, задумчиво погладила рыжую лапу свободной рукой, смотрела с печалью и сочувствием, так смотрят на постаревшую, опустившуюся, всеми любимую знаменитость. Скорбя по её утраченному дару и прошлому величию.

Уже ночью, в запертой клетке, когда люди давно ушли, кот вылизывал лапу, но не мог избавиться от резкого, мешающего задремать запаха. Уже не погружаясь в глубокий сон, он скорее вспомнил, чем увидел: Анаис тогда умерла первой через семь лет от укуса ядовитой змеи. Эффектная кинематографичная смерть для красивой женщины. Мау не видел тело, не смог попрощаться, но ещё долго чувствовал её запах в храме. Девятилетний Мау прожил ещё семь лет, до конца жизни, почти каждый день он видел Анаис во сне живой. Эксперты в сновидческих символах поймут: он так и не принял факта её смерти.

 

 

Эпизод 8. Семья друзей

 

Анна ещё несколько раз приходила в приют за кормом. Тобби наблюдал за ней боковым зрением, уже присвоив себе и решив доверять. Но не подходил, играя в догонялки с двумя серыми котами. С наступлением холодных дождей котов загнали в помещение, но так и не смогли рассадить по клеткам. На Тобби в дождливую погоду, как обычно, напала сонливость, он дремал целыми днями на подоконнике. Когда остальные коты мешали своей беготнёй, забирался досыпать на третий ярус клеток. Совсем как человеку, ему снились полёты. Кот поднимался, путался в городских проводах, выбирался, набирал высоту, присоединялся к стаям птиц и, боясь быть замеченным людьми, приземлялся на металлические крыши домов. Ощущение свободного полёта вызывало восторг, размывало границы тела, реальности, дарило чувство всемогущества. Так просто улететь из любого неприятного места, нужно лишь вспомнить о своей сверхспособности. Никто из теплокровных не умеет, только я могу. Для кота, испытавшего силу и независимость свободного парения, хотя бы иллюзорно, возвращение в реальность жизни в приюте, запертым в клетке большую часть дня, казалось неприемлемым.

Сон подготавливал и предвещал изменения к лучшему.

В начале ноября Анна забрала трёх котов: Тобби, Мао и Тао, не смея разлучать приятелей. Котов в трёх разных перевозках увезли на «Сапсане» в Питер.

Анна жила в большой квартире в панельном доме на окраине города. Котам она выделила отдельную светлую, пустующую комнату с новым, обклеенным когтеточками диваном, который можно было нещадно драть. Интерьер остальных комнат был оформлен в стилистике «гробница Тутанхамона». Низкие потолки, на стенах тёмно-серые обои с тиснёным золотым узором, шторы с египетскими иероглифами, тёмная мебель. Похожая на усыпальницу спальня с низкой широкой кроватью. На письменном столе, между книг на полках, на прикроватной тумбочке – фигурки Бастет в образе кошки, Анубиса, Тота, крылатой Маат, скарабея, каирские пирамидки. Вычурность, неуёмность в украшательстве и постоянство в интересах и привязанностях были её основными чертами, пронесёнными через время и пространство. Постельное бельё и то со сценами празднования тридцатилетия фараона. На тесной кухне, наоборот, хрустальная люстра и посуда из Владимира, деревянная кухонная утварь, расписанная под гжель, фотообои с подсолнухами и пшеницей утверждали победу жизни над смертью, посконно русского над заморским древнеегипетским, хотя бы в точке питания. Завершала картину просторная застеклённая лоджия, где вместо привычных для российских спальных панелек лыж, велосипедов, коньков, склянок, были представлены: китайские колокольчики на потолке (музыка ветра), на полках коллекция кристаллов и друз, слоники, фигурки викканских Триединой Богини Луны и Рогатого Бога леса, картина с возрождающимся из пепла фениксом, статуэтки Ганеши и Шивы. Было видно, хозяйка принимает всё многообразие мира и не готова отказаться от эклектики в пользу чистоты стилистики.

Анна совмещала работу маркетолога и экскурсовода в Эрмитаже, дома бывала мало, гостей не любила, уставая от людей на работе и стесняясь собственных дизайнерских излишеств. Избыточным декором старалась компенсировать серое питерское небо, затяжную зиму в половину года, недостаток путешествий и красок природы.

Стараясь сделать досуг зверей разнообразным, со временем соорудила под потолком котиной комнаты полки, лесенки на стенах для подвижных игр, игровые тоннели, шарики с кошачьей мятой. Купила заводную летающую птицу. Коты охотились за ней с остервенением, восполняя месяцы, проведенные взаперти. Часть дня и первую половину ночи бегали под потолком, повисали на плотных шторах, получив полную свободу, драли не только диван, но и стены. Вечером, после совместного ужина, по очереди принимали на письменном столе, под включённой лампой, тепловые ванны, подставив живот под электрический свет, пока Анна работала. Ближе к утру, как и положено домашним котам, приходили спать в ноги к хозяйке. Через несколько недель совместной жизни комната для животных была в состоянии «после бомбежки». Анна снимала со стен свисающие бумажные клочья, клеила плотные бамбуковые обои, вешала когтеточки руками рабочих.

Коты были временно перемещены в прежде закрытую для посещений гардеробную, полностью состоящую из встроенных зеркальных шкафов. На подоконнике, за рыжими римскими шторами, был ещё один алтарь Бастет, её агрессивной ипостаси. На ламинированной картинке в рамке – изображение львиноголовой Сехмет. Сквозь опущенные рыжие шторы ярко светило солнце, вся комната была подсвечена мерцающим, как пламя, оранжевым цветом. И пока окитайченные коты успешно проходили зеркальный тест, Тобби, давно узнававший своё отражение, смотрел на разъярённую, охваченную огнём Сехмет. Только сейчас, спустя несколько месяцев после начала египетской серии снов, он наконец вспомнил, как закончил свою жизнь осиротевший рыжий Мау.

 

 

Эпизод 9. Жертвоприношение

 

В храме стали регулярно проходить жертвоприношения. В свои последние дни Мау был свидетелем первого ритуального убийства котов. На несколько дней звери лишались еды, затем задушенные жрецами тушки бальзамировались, подносились к статуе Бастет и хоронились на её кладбище – лучший способ, по официальной версии служителей, чтобы умилостивить богиню, обеспечить непрерывность мироустройства, сбора урожая, жизни, смерти и возрождения, связи божественного и человеческого.

Перепуганный старый Мау, в дополнение к основной давней потере, разом утратил доверие к людям, миру, в котором возможно беспричинное, бессмысленное предательство от жрецов, ещё вчера заботившихся о животных, обесценивающее и его отношения с Анаис. «И ты бы смогла, следуя нелепой логике, совершить бесцельное, жестокое, в несколько актов убийство». Страх сменился апатией: нет сил продолжать эту жизнь.

В здание храма возвращаться не хотелось, Мау лёг под дерево, когда солнце ещё было в зените, отказавшись от еды и питья. Смерть не была мучительной. Сильная усталость, тяжесть, равнодушие ко всему, восприятие угасает, сужается до ощущения быстрого движения вперёд, чёрный экран перед глазами, лёгкость, невесомость, сознание распадается и растворяется в пространстве. Некоторое время удерживаясь в лучах палящего солнца, нагретом песке, дрожащем от жары воздухе, сворачивается по спирали в точку и исчезает.

 

 

Эпизод 10. Отзвуки, отклики

 

Отношения Тобби и Анны были блёклой копией того, что было между Мау и Анаис. Он по-прежнему был любимым из трёх котов. Анна обслуживала все витальные потребности: играла лазерной дразнилкой, гладила, вычёсывала, брала на руки. Но почти не разговаривала, как с Мау, не признавая за ним способности к распознаванию речи. Между тем островок сознания всё больше расширялся, разрастался в архипелаг воспоминаний о нескольких жизнях.

Сначала Анна включала на старом планшете, лежащем на диване, мультики для котов с бегающей мышью, мухой, летающей бабочкой. Все трое пытались поймать лапой двигающееся изображение, думая, что добыча живёт за стеклом плоской коробочки. Только Тобби понял, что перемещается плоское изображение. Потом всё чаще приходил к хозяйке, когда она смотрела телевизор, рилсы на телефоне перед сном, видео, интервью с экрана монитора вечером. Воспоминания Тобби становились всё более чёткими и детализированными. Анна любила смотреть каналы о диких животных, живущих с людьми. Тобби, как и все кошки, ограниченный физиологией, лучше всего различал оттенки серого, видел зелёный, синий, чёрный и белый, остальные цвета видел более бледными, легче воспринимал быстрое перемещение контрастных объектов на экране. Больше всего ему нравились ролики про чёрную пантеру Луну, брошенную биологической и удочерённую человеческой мамой. Тобби не знал деталей биографии героини, но, как все живые существа с развитой нервной системой, чувствовал эмоциональную близость с сестрой по травме, следуя закону притяжения подобного. Луна – отвергнутый средой зверь, который обрёл любящую семью вне своего биологического вида. Уже в магазине, частично понимая человеческую речь и безупречно считывая эмоциональный фон и мыслеформы, Тобби чувствовал себя межвидовым представителем, уже не совсем котом, но ещё и не человеком.

Сейчас от человека его отличало только неумение читать, писать и говорить. Кот вспоминал свою жизнь в теле пантеры. Для Луны, остающейся вечным ребёнком на попечении у человеческих родителей, прыжки по заснеженным деревьям, догонялки с собакой были развлечением, игрой и имитацией охоты; для Тобби, жившего в теле пантеры, от ловкости, скорости реакции зависело биологическое выживание. Только одна из четырёх охот оказывалась удачной, после нескольких дней голода приходилось довольствоваться мелкой живностью – лягушками, зайцами, яйцами птиц. Поймав большую добычу, затаскивала её на высокое дерево, чтобы ни с кем не делить трофей. Пантера воспринимала себя гармоничным продолжением среды обитания, не обладая индивидуальным сознанием, почти не чувствовала страха, в отличие от Тобби. Внутренний мир был тождественен внешнему: чередование голода и сытости, жары и холода, комфорта и дефицита. Зависимость зверя от чужой нервной системы, гораздо более развитой и дисгармоничной, от злонамеренной человеческой воли, формировала маленький островок фрустрации, отравленный чужеродными токсичными включениями, заставляя его всё больше крепнуть и расширяться.

Флешбэк о том, как закончила жизнь римская пантера, появился уже вне прямой связи с внешними стимулами. То смятение, ошеломлённость, которое она испытала, пойманная в Африке, продолжало в анабиозе жить в теле Тобби. Пантера, как дикий зверь, в отличие от замирающего в стрессе Тобби, продолжала метаться по клетке, ища и не находя выхода.

После первого неудачного стравливания с человеком был назначен второй раунд. На следующий день намечалась ещё одна бойня. Эти сутки пантеру не кормили, предполагая, что голодный дикий зверь с большей вероятностью нападёт на человека. Предыдущая охота была неудачной, и к моменту отлова пантера была истощена.

Повреждённые лассо лапы сильно болели, и когда поднимающее устройство вытолкнуло пантеру на сцену Колизея второй раз, у неё не было сил к сопротивлению. На этот раз гладиатор сразу кинул копьё, не дожидаясь нападения. Смерть была почти мгновенной. Энергия вырывается из тела, повисает в одной точке над трупом, сохраняя способность к слуху и зрению, восприятию, памяти. Крики публики, вид собственной крови вызывают у самоосознающей энергии панику: она начинает быстро перемещаться над ареной с той же скоростью, с какой ещё недавно металась по клетке в теле животного. Неудержимо тянет обратно в подвалы Колизея, где в одной из клеток умирает отказавшийся от нападения раб, узнаёт близкое существо, паника стихает. Светящаяся голубоватая информационная субстанция отделяется от человеческого тела, две сущности перемешиваются, составляя единое гармоничное целое.

Анна любила смотреть фильмы о Египте. Хорошо владея темой, почти не находила новой информации для работы, часто включала одни и те же видео просто для удовольствия и создания атмосферы. В эти моменты Тобби всегда находился рядом. На экране оживали реконструированные лица древнеегипетских фараонов и цариц, воспроизводилась музыка и речь древних цивилизаций. Звуки, идущие от экрана, волновали кота больше, чем изображение, стимулируя воображение и память. Перед закрытыми глазами, инспирированный аудиорядом, открывается второй план восприятия. Кот видел себя писцом в Древнем Египте. Детство и юность вспоминаются с трудом. Было много обучения: астрономия, география, математика, иероглифы. Насилия, кажется, не было, любви тоже. Во взрослом возрасте вся повседневная жизнь представляла собой бесконечный, эстетизированный ритуал. Сервировка стола, принятие пищи, омовение, одевание, отход ко сну, уборка дома – все бытовые действия символизированы, обусловлены магическим мышлением. Жёстко регламентированный день, чёткая последовательность обрядовых действий давали ощущение стабильности, глубокого спокойствия, приятной предсказуемости, полного контроля над жизнью. Маг вовсе не страдал ананкастным расстройством. Он любил окружать себя роскошью, любил манипуляции с красивыми артефактами. Ритуальные действия проходили на стыке утилитарно-практического и магического. Вся жизнь – сочетание сибаритства и армейской самодисциплины. Богато сервированный стол, вазы со снопами пшеницы, короткий речитатив перед едой – программируют сознание на изобилие. Сбривание волос с тела, ванна несколько раз в день – неуязвимость перед инфекциями, полное здоровье. Чёрные стрелки на глазах – поглощают свет солнца, защищают от злых духов, от песка и грязи. Идеально чистая белая одежда вне дома поможет избежать конфликтов и неприятностей. Уборка спальни перед сном привлечёт спокойные сновидения, а сны и есть продолжение реальности. Это была самая спокойная и сибаритская жизнь из всех, которые удалось вспомнить. В огромном доме с большим бассейном живёт, как воплощение бога Себека, живой крокодил с золотыми браслетами на лапах. Слуги кормят крокодила рыбой, курятиной, дают вино, смешанное с мёдом. Уход за крокодилом тоже был ритуалом, только религиозным, частью поклонения Богу. Себек отпугивал силы тьмы, давал защиту, мог помочь на пути к чертогам Осириса. Так маг прожил благополучной монотонной жизнью, соблюдая правила и ритуалы, до тридцати пяти лет.

 

 

Эпизод 11. Жертва

 

Экспозиция: пустынный песчаный пляж на берегу Красного моря. Место действия, дающее энергию для великого перехода, долго выбиралось. Маг лежит под финиковыми пальмами уже больше суток. Вдох – чистая золотистая энергия наполняет тело, выдох – уходит все ненужное и отжившее. Дыхание можно синхронизировать со звуком волн. За это время намеренье не угасает. Маг готовится к осознанной смерти. «Жизнь в теле человека исчерпала себя, я сам хочу стать богом, чтобы мне поклонялись, в честь меня проводились ритуалы и делались подношения, ценой любой жертвы». Уже сложно сказать, было ли это криво понятым мифом о растерзанном божестве, желанием жестокой инициации для перехода на новый уровень развития или просто потребностью в экстриме. Результатом чьего-то внушения или полностью самостоятельным решением. Выросшие без любви часто хотят поклонения и власти. Границы тела расширяются, накатывает свинцовая тяжесть, сознание, сохраняющее контуры человека, выталкивается из тела, приходит освобождение и лёгкость. Из воздуха материализуются фигуры Анубиса и Тота, валидируя непоколебимое, ставшее бесстрастным, лишённым вожделения желание. Оно всё ещё ощущается как яркий солнечный диск в области солнечного сплетения. Развязка: через некоторое время энергия распадается на несколько сознаний, чтобы продолжить бессмысленные, мученические жизни в разных телах.

 

 

Эпизод 12. Heartbeat

 

Тобби всё ещё вспоминал детский период жизни. Мать он по-прежнему не мог точно вспомнить и видел её во сне в виде физических объектов, стихий, образов природы и ощущений: тёплое море туманным днём, когда небо сливается с горизонтом, горячий оранжевый песок на берегу. Огромный клубок красных шерстяных ниток. Амфора, наполненная молоком, райский сад.

Самый яркий сон был про летний цветущий луг. Зелёная трава мягкостью напоминала мамину шерсть, все цветы жёлтые: эшшольция, купальница, мать-и-мачеха, одуванчики, лютики, пижма, согревающий свет неяркого закатного солнца. Пахло и интенсивно древесным, и травяным. Весь луг начинает пульсировать, как будто неглубоко под землёй бьётся гигантское сердце. Тобби идёт по тропинке к густому смешанному лесу; слева вдали – деревня с маленькими домиками. Обходит лес, идёт в направлении деревни и выходит к устью ручья, лакает тёплую чистую воду. Картина сна резко меняется. Подмосковный посёлок детства, идёт дождь, возле частного дома, на пеньке, рядом со срубленным деревом, сидят Тоббины сиблинги подросткового возраста – брат с сестрой. Людей рядом нет, коты производят впечатление брошенных, сиротливо прижимаются, вылизывают друг друга, чтобы немного согреться. Они выглядят беззащитными, трогательными, милыми, невозможно жалкими, нуждающимися в доме и опеке, которую по сценарию сна некому дать. Дождь усиливается, биение сердца земли ускоряется и становится громче. Тоску по животной семье заглушить уже невозможно.

Тобби просыпается на подушке рядом с Анной, уткнувшись носом в длинные волосы; сквозь её громоздкие наушники слышен непрерывный бит, на запястье она наносит эфирное масло: смесь лимонной травы, сандала, чайного дерева и бергамота.

 

 

Эпизод 13. Из звёздной пыли

 

Звезда – Сириус,

цветa – ярко-голубой, сверкающий белый.

 

Впервые за эту жизнь, после года, проведённого с Анной, у кота появилась потребность проявлять заботу. Когда хозяйка приходила с работы расстроенной или уставшей, он дожидался, когда она сядет, ободрительно бодал головой с выражением на морде: «Могу ли я чем-то помочь?». Поглубже втянув когти, ложился на колени. Анна гладила его механически, просто чтобы снять стресс, не включаясь в контакт. Он чувствовал, как замедляется её дыхание, гармонизируется настроение, становится равномерным сердцебиение, и начинал урчать. Впервые в жизни, проживая смешанную эмоцию гордости, радости и удовлетворения за то, что может быть полезен. Emotional support cat. «Есть ли в жизни что-то более приятное, чем держать этот баланс с любящим человеком – получать и давать заботу?». Приходили серые коты, предпочитавшие хозяйку в хорошем настроении. Анна включала электрокамин, зажигала свечи, аромалампу.

В эти самые благополучные моменты желание найти первый дом начинало усиливаться. Если бы можно было собрать всех близких в одной точке времени и пространства, жить вместе, чтобы поддерживать и заботиться друг о друге! «Если бы я был человеком или хотя бы диким животным, у меня была бы возможность позаботиться о своей семье, дать что-то большее, чем просто быть рядом. Где сейчас мои сиблинги, есть ли у них крыша над головой, повезло ли с хозяином, ели они что-то сегодня или терпят голод и гнусное отношение, как я во втором доме? Какими они стали: полулюдьми, как я, или просто котами, как серые Тао и Мао? Живут ли они только инстинктами и простыми эмоциями, или их терзают воспоминания о прошлом, помнят ли обо мне? Скучают ли? Чувствуют ли ущербность этого мира, или наделены даром принимать всё как есть, следовать естественному ходу вещей, не стараясь ничего изменить, принимая свою природу? Наверное, я любил бы их любыми. Жива ли сейчас мама? Есть ли малейший шанс, что мы ещё когда-нибудь увидимся, интересно, узнают ли они меня? Хорошо бы увидеть во сне, где они». В следующие дни кот не видел снов, только один раз под утро приснилось яркое, светло-голубое свечение. И в течение дня начало усиливаться и крепнуть намерение присоединиться к первой семье. Любой ценой, как тогда, на берегу Красного моря в Египте, у мага, так мечтавшего примерить терновый венец.

Тобби умер через несколько дней, ранним утром, примерно в возрасте мага, в пересчёте на человеческий возраст. Многократно вспоминая смерть в разных телах в этой жизни, он совсем не испугался. Сейчас это было обыденно, как пробуждение после глубокого сна. Анна и коты ещё спали. Оставленного тела не было жалко; немного грустно покидать своих недолгих друзей, вероятно, они расстроятся. «Прощай, Анаис, в этот раз я умер раньше и сделаю всё, чтобы встретить тебя после смерти. Когда-нибудь мы обязательно будем вместе – ты, я, твой брат, мы больше никогда не расстанемся, разве что совсем ненадолго».

Тобби переместился из закрытого окна на улицу с той же лёгкостью, с которой летал в прошлогодних снах. Можно выбрать любую высоту (чуть выше уровня крыш – оптимально), можно переместиться в любое место, если как следует его представить, можно проcто перемещаться в пространстве, исследуя город.

Тобби оказывается в посёлке детства. Двухэтажный деревянный дом на краю поселения, рядом с лесом, недавно покрашенный глянцевой белой краской, выглядит обновлённым и чужим. Внутри ни мебели, ни людей, в прихожей чужие упакованные вещи. Дом недавно сменил хозяев, и здесь больше ничего не удерживает. Вернулись привычные эмоции апатии и опустошённости. Вернуться в старое тело уже невозможно. Кот перемещается за пределы посёлка. Внизу осенний смешанный лес, ещё дальше – вырубленные под стройку деревья. «Милые жертвенные гиганты, когда-то отдали свои жизни, чтобы я мог провести счастливое детство в своём первом доме». Поднимаемся повыше: лесная поляна, комариное болото, ещё дальше – пролесок из молодых берёз, за ними – мусорный полигон. Ожидания обмануты, чуда воссоединения не произошло, не нашёл, не получилось. Крики чаек над полигоном, похожие на призывы о помощи, вызывают такую тревогу и безысходность, что Тобби мгновенно перемещается на сотни метров вперёд. Новый район, человейники. Махины под сорок этажей расположены так близко, что через окно можно передать пачку сахара соседу. Во внутреннем дворе – бесконечные стоянки машин, безликая спортивная площадка. Детская горка высотой с небольшой трёхэтажный дом, с единственной канатной лесенкой и такой узкой, изогнутой страшной змеёй металлической трубой, что, кажется, инженерная мысль работала, чтобы понемногу отбить чувство самосохранения и покалечить. Таким унынием и несвободой веет от этих кварталов. Звери, живущие в такой скученности, давно бы перегрызли друг друга; люди начинают ненавидеть – не настолько сильно, чтобы начать убивать, но достаточно, чтобы ни о чём не договориться и ничего не улучшить. Бесправные винтики монструозной системы.

Возможно, тем, кто живёт в любящих семьях, полегче. Этому миру больше нечего мне предложить. Тобби, выглядящий как серое облачко, начинает подниматься всё выше и выше и сливается с белыми облаками. Внизу Земля, вся в энергетической чёрной дымке, уходящей несколькими лучами куда-то к центру Галактики. Хорошо бы, по свежей кинетической памяти, прорвать воображаемым когтем прореху в плотной ткани тюремного мира, забрать с собою близких и вырваться навсегда.

Поднимаемся выше уровня облаков. Впереди мягкий, нежный, золотистый свет. Тобби медленно плывёт на него, пока не осознаёт, что свет изливается из середины серого облачка, оттуда, где раньше в теле был сердечный центр. Как люди слышат внутренний голос, Тобби слышит голос мамы – без слов, общую идею, так, как общаются звери. «Ты и есть свет, малыш». Движение вперёд останавливается, свет продолжает изливаться, превращая облако в большой золотистый шар.

Картинка схлопывается, мерность меняется. Тобби просыпается в единственной реальности, с облегчением и освобождением, как после тяжёлых, долгих, беспокойных снов. Открытый космос, звёзды светят ровно и ярко. Тревога, которая сопровождала его всю земную жизнь без мамы, сменилась глубоким спокойствием. «Вот я и дома».

Тобби летел к далёкой ярко-голубой звезде, ярче Солнца, за пределы нашей Солнечной системы. Точно зная направление и уже чувствуя, как ждёт и скучает его звериная, звёздная семья: мама, две сестры, три брата. А сейчас можно просто насладиться полётом.

Пространство цвета кофейного латте по-матерински обволакивает и умиротворяет, звёзды сияют дружелюбно и празднично, как неоновая подсветка на Рождество. Сейчас Тобби сам – облако из звёздной пыли, окружённое золотистым свечением. Перед внутренним взором проходят земные жизни. Пусть уйдет всё плохое, пусть останется со мной хорошее. Мастерство создавать свою реальность и упорство мага. Сила и смелость гепарда. Доброта и сострадательность раба и пантеры. Любовь и преданность Мау. Наблюдательность, чуткость и умение поддерживать Тобби. Яркие разноцветные энергии наполняют расширяющееся звёздное облако. Теперь всё присвоено. По инерции облачко принимает очертание летящего кота. «Только сейчас, после смерти, я чувствую себя по-настоящему живым, полноценным и неуязвимым, потому что целое больше, чем сумма частей, фантастически больше».

 

 

 

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в ноябре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: