Падение

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за декабрь 2025:

 

На чтение потребуется 33 минуты | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Учитель закона божьего пал. В прямом и переносном смысле – свалился в грязную лужу за домом, пережив перед этим мучительный внутренний бунт.

Олег Ильич много знал, очень много: кто виноват в грехе Адама (Ева, конечно!); за что Каин убил Авеля; кто такая блудница Раав; почему Христос пришёл в мир бездомным нищим, а не императором. И много ещё чего знал бывший школьный учитель истории Шилов, которого пригласили на пенсии поработать в церковной воскресной школе. От многих знаний большие печали. И это знал Шилов, любивший долгими вечерами перечитывать соломоновы мудрости. А ещё он цитировал по памяти тринадцатую главу послания апостола Павла о любви, слушал в аудиоформате классическую русскую литературу и сам иногда творил. Издал две брошюрки рассказов из новейшей истории, поймал за хвост мимолётную славу, потом долго болел, переживая расставание с любимой женщиной, пил не запойно, но основательно, чтобы через алкогольное забвение изгнать из памяти счастливые мгновения семейной жизни. Не получилось.

А вчера пал.

Не думал Шилов, что придётся на шестом десятке отчитывать себя, как школяра. Неважно, сколько человеку лет, важно соответствие духа и плоти. В его случае гармонии не было. Седина, что называется, в бороду, а бес в ребро. Бороду Шилов тщательно брил, а с бесом вёл долгие и нудные разговоры, от которых нечистый изводился и чах. Вязкость ума – хорошее лекарство от нечистой силы. Чёрт любит ярких и импульсивных, юных и пылающих сердцем, а от язвительных ревматиков (не путать с романтиком или невротиком), вроде Шилова, старается ускользнуть.

А Олегу и пообщаться было не с кем. И не хотелось, к слову сказать. Особенно, в последнее время. Не было соответствия. Не было гармонии. Слишком много знакомых ему историков и публицистов, внушивших себе правильность хорового пения, пытались загнать умы своенравные в клетки своей правды. То, что истина свободна, они принять не могли. Иначе их правда рассыпалась бы на мелкие осколки, потому как была насквозь фальшива, идеологизированна, оскоплена. Вступать в полемику с ними Шилов не хотел, потому что боялся – да, боялся! – как может бояться человек, привыкший к сложным переживаниям, простых и грубых, как окрик базарной торговки, эмоций. Боялся не сдержаться и наговорить резкостей, которые недруги могли бы истолковать превратно и отомстить исподтишка. Время нынче такое беспокойное и лживое.

После расставания с женой Шилов постепенно приблизился к состоянию праведника поневоле – это когда одинаково скучно предаваться обольстительному греху и возрождаться в добросовестной аскезе.Социальное общение сведено к нулю, так как не приводит к полнокровному обмену знаниями, а вынуждает лицемерить, остерегаться других и себя, то есть, действует разрушительно для духовного здоровья. Полнокровным он оставался в уединении, которое полюбил всей душой.

Однако ж, ум умом, а противоречие духа и плоти никуда не делось.

И вчера Шилов пал.

Падать он начал давно, ещё с возраста ангельского, как все нормальные люди, но вчера произошло событие знаменательное – он свалился в прямом смысле.Поскользнулся и плюхнулся в грязь на пустыре за домом.

С утра было солнечно, нога не болела. Решил отправиться на прогулку не по привычному для него маршруту тихоходного созерцателя, а на волю – в места любимые: к озерку, к посадкам молодых сосен, к дорожкам берёзовых прогалин. А на улице март, месяц скверный и коварный для ревматиков, и чудный для пылкого романтизма.Это должно было случиться. Бунт всегда вызревает незаметно и заканчивается одним и тем же – падением.Лишь бы не оставаться лежать в грязи.

Воспламенился Олег мыслью о лесных прогулках, вспомнил, сколько приятных мгновений он когда-то испытывал в заповедном месте. Заразилась душа его от этой мечты. Включилось волшебство воображения, и он твёрдо решил оставить черепашьи путешествия в обществе стариков и старух, которые по утрам бродят по микрорайону старателями здоровья (часто с финскими палочками), и уйти от них в лес. Мечта породила в нём благородный бунт.Шилов восстал против унылой немощи – против всего, что делало пожилых жителей квартала похожими друг на друга, как героев дешёвых мелодрам. Учитель взбунтовался против психологии толпы, какой бы малочисленной она ни была. В душе вспыхнул огонь гордыни одиночки. И он в один миг потерял рассудительность. Бес легко скользнул в черепную коробку. Захотелось почувствовать себя свободным от ненавистной трости. «Человек – это лишь бросок в сторону Человека». Шилов решил пойти не столько на лесную прогулку, сколько в крестовый поход на тварь дрожащую в самом себе, уничтожить мечом воли и веры боль и уныние.

И Шилов попал в капканы, им же выставленные. Вчера ещё восхвалял нудные беседы с чёртом и язвительно посмеивался над бунтарями, а сегодня занялся самообманом, подогретый лестью себе самому, и, как следствие, оказался в луже.

Оставил дома тросточку, взял с собой немного хлеба – подкормить чаек, надел летние кроссовки, чтобы облегчить путь, и уже на пустыре за домом был остановлен трезвой реальностью. Шилов промочил ноги, испачкался в грязи, два раза поскальзывался и падал коленками в лужи и, в конце концов, проклял и крестовый поход на тварь дрожащую, и своё малодушие. Вернулся домой в прескверном расположении духа, хотел пойти в магазин и купить вина. Но артроз и тут дал о себе знать. Вместо алкоголя утешающего Олег принял горсть горьких пилюль и плюхнулся в постель.

Лесные прогулки, озеро, свежий воздух оказались иллюзией. Судьба вернула Шилова на круги своя – малые круги, потому что к большим он не был подготовлен.

А желание выпить осталось. Потому как раньше Олег заливал неудачи вином. Главное не переусердствовать в жалости к себе. Всё должно быть в меру. Как эту меру определить? Легко. Насколько велико было твоё падение, настолько же великим должно быть утешительное лекарство. Вчерашнее падение тянуло максимум на две бутылки крымского портвейна. Никакой коньячной крепости.

Здоровый человек мало ценит мелочи, которые для больного становятся гротескно преувеличенными, гигантскими, основанными едва ли не на сущностных принципах бытия. Ну, в самом деле, что значит для здорового человека сесть в лужу? Повод посмеяться над собой. А тут? Не до смеха.

За окном – иллюзия весны: солнце мрачное, деревья безжизненные, грязь и пыль. Природа не дышит. Умерла. Где та пресловутая борьба за выживание? Нет даже этого. Всётянет лямку унылого перехода в небытие.

Раньше (до болезни) учитель наблюдал, как слабенький росток пробивает асфальт на пути к солнцу, и радовался вместе с ним. Ему доводилось читать про охотников, которые опускали ружья, когда к ним навстречу выходил с плачущими глазами загнанный олень. Шилова это восхищало. Он смотрел на гигантский высохший дуб и представлял, что тот непременно нальётся соками и зацветёт. И улыбался, понимая, что болезни и старость – понятия условные, что всё можно преодолеть на пути к смерти. Только смерть была «чёрным ящиком». Но и это не пугало. Его оптимизм был от жажды жизни, а не от понимания неизбежности смерти. Шилов верил, что есть закон: «сердце не может долго противиться уму». Кажется, этот закон для всех, включая одиноких ревматиков. Если на сердце тоска, нужно умом подгонять его к радости. И когда это случится, весна наступит и в душе, и в природе. Прочь отчаяние. То была минута слабости.

«Интересно, а если бы я всерьёз заболел? – подумал Олег с любопытством человека, способного к философским допущениям.– Лёг бы на кровать и потерял обратную связь с этим миром. Оброс бы плесенью, водорослями, бородой. Слился бы с гардеробом, запутался в складках покрывала, утонул в толще метафизической пыли. На мой жалкий писк не отреагировал бы даже соседский кот, который заглядывает иногда за порцией еды и ласки. Мы полезны друг другу: он получает корм, а я зрелище – то, как смачно и полнокровно хищник поглощает пищу, примиряет с унылым движением естества. Кот олицетворяет силу дикой природы даже в немощи. Вот у кого надо брать пример. У него нет свободы внешней, но переполняет свобода внутренняя».

Интересно, а если бы я всерьёз заболел? Вопрос ненужный, лишний для ревматика, тяжёлый для одинокого человека, но предательски желаемый для ума сложного, рефлексирующего.

«Необходима любовь правильная, евангельская. Такая, которая никогда не предаст, не станет искать своего, покроет немощи. Где ты, такая любовь? В интернете? На улице, в ресторанах, кафе? В церкви?

Весь мир наполовину провалился в виртуальное пространство. Из него торчат лишь ноги с определённой частью тела – филейной, знаковой, сакральной для сегодняшнего мирка, особенно европейского. Да что там европейского? Всего мира. Скоро человечество уйдёт в виртуальность вместе с задним умом. Потеряется так, как Шилов терялся в больных фантазиях по поводу своего будущего. Появится новый человек – виртуальный, утонувший в метафизической пыли информационного пространства, человек без прошлого и без будущего, человек без сердца.

Воронка виртуальных дыр втягивает и опьяняет.

Люди уже совершают самоубийства под прицелами видеокамер, встроенных в телефоны.

Делают романтические глупости, не выходя из прямого эфира социальных сетей.

Демонстрируют филейные кусочки тел по всему земному шарику.

Сам земной шарик скоро примет форму огромной филейной части.

Извергнет в атмосферу всю накопленную за вечность нечистоту. Очистится и сбросит людское племя в бездну. Так творился всемирный потоп, так сотворится конец мира. Наверное, хорошо, что хромота явилась вовремя. Во всём промысел Бога».

Шилов старался настраивать себя на оптимистичный лад. Не всегда получалось.Бунтарский нрав его подвергся жестокому анализу и очередной проверке. Станет ли он послушным? Смирится ли с малыми шагами или сорвётся и полетит в пропасть?

«Неужели у большинства людей нет своих дорогих сердцу скелетов в шкафу?» – мысленно вопрошал он. – А может быть, тихоходы просто научились скрывать это? За воскресными посещениями церквей, за стояниями в душных храмах, за перечислениями совершённых грехов? Разве можно каяться в том, что насыщает твою душу, пусть и греховно, но не даёт скукожиться ей, как «шагреневой коже»? Каяться на словах. Одними устами. Если сердцу доставляет радость какое-то заблуждение, то покаяние не может быть искренним. Ложь самому себе – это путь к патологиям. А дальше – смерть. Разложение при жизни. Разве можно просить у Бога убить в себе самого себя? Нет. Наверное, тихоходы – хорошие притворщики. И у каждого из них есть то, что их держит в жизни – даёт силы на борьбу. Боль! У каждого из них должна быть своя боль. Если её нет, значит, человек умер при жизни. Если нет понимания этого, тогда – мрак и провал в серость тихоходной жизни. Без радужных просветов, без греха, в котором можно на время утолить жажду полёта. И обрести настоящее покаяние. Святость не зарабатывается серостью, низкопоклонством. Святость даруется тем, кто научился вставать после падений. Но и сама святость – это не свойство человека… Это свойство Бога, которое иногда даруется человеку на время».

 

Утром Шилов тщательно побрился, принял тёплую ванну, однако это не взбодрило его. Очевидно, ночная боль высосала слишком много энергии. Боль – это всегда маленькая чёрная дыра, воронка в эфирном теле.

Олег выпил кофе, и в этот момент зазвонил телефон,номер был неизвестный.

– Слушаю, – пробормотал он, взяв сотовый. – Кто это?

– Привет, – ответил телефон. – Не узнал? Это Галина Терентьева.В церкви дали твой номер. Я на машине. Стою у дома. Мимо проезжала. Пустишь? Есть разговор.

Шилов обрадовался неожиданному визиту коллеги по воскресной школе.

– Привет, Галя, поднимайся. Только у меня небольшой бардак.

– Не переживай, бардак повсюду, – ответила она. – Я ненадолго. Отец Николай просил передать тебе продукты.

Шилов свернул одеяло, положил в диван, поглядел на себя в зеркало, обтёр ладонью с лосьоном выбритый подбородок и пошёл открывать дверь.

Галина вошла решительным шагом, передала пакет с провизией, обняла хозяина.

– Тут всё постное. Крупы, консервы, грибы, курага. Настоятель за тебя молится. Переживает. На великопостной службе тебя ни разу не видел. У тебя с ногой обострение? Можно собороваться, если хочешь. Отец Николай приедет на квартиру.

– Не нужно, – ответил Олег. – До храма и сам могу дойти. Не в этом дело. Пал я вчера, Галина, пал.

Женщина рассмеялась.

– Тоже мне откровение. У меня и дня не проходит без падений. Особенно в великий пост. А как ты хотел? Бесы не дремлют.

– Не у всех. Мои от меня сбежали. Не переносят нудных ревматиков. Только вот вчера, подлецы, вернулись и помогли мне упасть.

– Это как?

Шилов проводил Галину в комнату. Предложил кофе. Женщина отказалась, присела в кресло.

– Внушили мне ложную мысль о здоровье. Будто бы я снова молод и способен без труда и трости пойти на прогулку в лес. Обернулось это тем, что я упал в грязную лужу за домом.

Женщина улыбалась.

– Да... падение великое. Так приди в храм, исповедуйся, причастись. Будет легче.

– Боюсь, что будет труднее. Потому что мне приятны мои заблуждения. Не хочу их терять. Тем более, лгать Богу.

– Сложно у тебя всё, Олег, сложно. Другие сметанки в пост поели, бегут каяться. Под фартучек к батюшке. А у тебя – падение башни вавилонской. Книжный ты какой-то, Олег, вот ей-богу, книжный. Не зря закон божий преподаёшь. И падения твои какие-то книжные. Ты уж прости меня, дурную, за осуждение. Я по любви. Хочешь, с женщиной познакомлю? В трапезную к нам на прошлой неделе пришла. Аллочка. Святой человек. И готовит вкусно. Без детей и замужем не была. С Дальнего Востока к нам приехала. Говорит, что в монашество её не благословили. Сказали, чтобы жила обычной жизнью. А готовит как! Олег, тебе женщина нужна. Негоже мужчине одному распаляться. Была бы рядом женщина, ты бы не пал, как башня вавилонская.

Шилов рассмеялся.

– Это точно. Мои падения были бы другого рода. Если бы рядом со мной жила святая женщина.

– Ну, не так выразилась, извини. Не святая, конечно. Кто из нас свят? Просто обыкновенная добрая баба. Как все.

Олег вздохнул.

– Как все? Боюсь я этого как все. Может быть, поэтому холост. Сначала с собой разберусь, потом и знакомиться можно.

– На службу когда придёшь? Хоть на Страстной. Как же можно? Легче будет.

– Приду. Передай отцу Николаю, чтобы за меня не беспокоился. В марте всегда заморочки. Дело не в Великом посте, хотя и это тоже. Обновление в природе. Мозги начинают хлюпать. Спасибо, что навестила. Настроение подняла. Святой Алле поклон от меня, грешного. На Страстной приду. Отлежусь немного, выгуляю себя, разберусь со своими скелетами, потом в храм.

– Ну, помоги Господи, поправляйся.

Галина обняла Шилова и заторопилась. Перед выходом резко обернулась, перекрестила воздух.

– Помоги Господи, – повторила она. – Надумаешь собороваться, не стесняйся. Звони настоятелю.

 

Обычно с утра Шилов принимал обезболивающие порошки и после небольшой гимнастики, согревающей суставы, выходил на улицу совершить несколько малых кругов по бульвару. Большие круги отнимали много сил и времени – к ним он не был готов ни морально, ни физически. Из-за сильной боли Олегу приходилось опираться на трость. Ему казалось, что со стороны он выглядит жалко – одним из тех старателей здоровья, которые всем своим вялым и пресным видом показывают победу немощи над силой духа. Несколько малых кругов в режиме тихого хода составляли два километра. Проходил он их минут за сорок. Все зависело от уровня боли и погоды на улице. Солнечные дни радовали и проникали в душу. Плоть заражалась весельем улицы, кровь начинала гулять бодрее, выводя Олега на оптимистический лад. Помогал утренний чай с имбирём и мёдом.

Вместе с ним по бульвару ходили местные инвалиды и пенсионеры. Они выглядели значительно старше Олега (или ему это только казалось?) и гуляли группками по три, иногда по четыре человека. Женщины, старушки составляли отдельные сообщества. Мужчины и старики объединялись в свои коллективы. Шилову казалось, что разделение по возрастам и мировоззрениям чем-то похоже на социальную сеть – несколько обособленных компаний вели свою тихую деятельность, скрытую от глаз постороннего.

По натуре Олег был одиночкой и старался не касаться никаких групп – ни мужских, ни женских. Мужчины обычно обгоняли его на втором круге. Женщины, напротив, оставались позади, за что Шилов был им признателен –всё же тщеславие человека бегущего не так просто было отбросить от себя.

Иногда он «обгонял» бабушек и волей-неволей слышал их разговоры.

– А у меня в прошлом году инсульт был. Не знали? Я и сама в приёмном покое только узнала. Хорошо, что Женька на машине был. Увидел, что повело меня, усадил и доставил в нашу больницу. Успели. Так что? До сих пор курю. Не могу. Год не прошёл, а я бегаю. Дура. Заставили диспансерный осмотр проходить. Всех прошла. Гинеколог остался. Доктор мне руку протягивает, типа помочь, ну, я, как раньше, залетела в кресло, а когда спускалась, врач мне опять руку протягивает, а я ж молодая, сама спрыгиваю. И тюк в голову. Давление скакнуло. Обморок. Свалилась с этого кресла врачу под ноги. Он мне ватку с нашатырём под нос. Вот такая я, бабы, дура. А всё почему? Возомнила себя молодой.

Шилов улыбался, находя сходство своего падения, как и падения всех прочих гордецов, с падением бабушки с гинекологического кресла. Возомнила. Возомнил. Потерял трезвость мысли, смирение.

– А я никогда не ходила по врачам, – вступилась бабушка с интеллигентным учительским лицом. – И не пойду. Может, поэтому дожила до восьмидесяти. К докторам пойдёшь, готовь кошелёк потолще. Лекарств навыписывают на половину пенсии. Нет. Я лучше еды куплю нормальной. А суждено помереть, помру без больничных палат.

– Тебе хорошо говорить, Дуся, здоровая ты. И сыновья при должностях. Вон на каких машинах к тебе приезжают. Надо будет, и денег подкинут. Не прибедняйся.

– А я вчера заходила в магазин, взяла с собой тыщу, – вмешалась другая старушка, сухонькая, жёлтая, бескровная, но весёлая. – Думаете, что-нибудь купила? Пару котлет и куриные лапы для кота. Шоколадку для внучки. Кефир, колготки, три банки консервов и все! В магазины хоть не ходи. Одно расстройство.

Бабушки одобрительно закивали и переключились на политику.

– Слыхали про нашу Примадонну с Гэ-алкиным? Совсем буржуями стали. Народ говном обозвали. Живут на берегу тёплого моря. Наслаждаются. И нас поносят.

– В тюрьму их всех, сволочей. На деньги народные по заграницам. В роскоши купаются, а мы копейки считаем. Сколько сейчас таблетки от давления стоят? Весной снова цены поднимут. Не знаешь, что покупать, еду или таблетки.

– Чубайс во всём виноват, – брякнула весёлая, жёлтая и сухая. – Нам главное, чтобы был виноватый. Когда знаешь, кто виноват, оно и живётся полегче.

– А я слыхала, бабоньки, что во всех наших бедах виноват Достоевский.

Шилову пришлось притормозить, чтобы услышать аргумент закутанной в искусственную шубу краснощёкой полноватой женщины. – Ну, да, ты же у нас умная, – поддела её сухая. – Начальницей работала, книжки читала. Нам не до книжек было.

– Профессор один из телевизора говорил, – важно продолжила краснощёкая, – что Достоевский внушил русским мысль о виноватости за всех и за всё. Поэтому мы такие беззубые. Поэтому мы всех жалеем, и африканцев, и вьетнамцев. Беззубые, а жалеем тех, у кого зубы белее нашего снега.

Бабушки затряслись от смеха, как чахлые деревца от порыва ветра. Несколько беззубых ртов излили звуки душевной радости. На улице потеплело и повеселело. Проходя мимо них, Шилов едва сдержал улыбку. И среди его соратников по инвалидному делу встречаются интеллектуалы. Не только о ценах на колбасу говорят, не только о политике. Шутят по-доброму, – подумалось Шилову, – а я свысока на них. Они вон и без зубов смеются, как с зубами. И не без иронии. А я нос кверху. Эх, тщеславие. Змея.

– Весна, – сказала вдруг одна из старушек и посмотрела на небо. – Пасха скоро.

– Весна, – вздохнула краснощёкая и расстегнула шубку. – Чай, взмокла вся. Если завтра солнце выглянет, выйду в курточке.

– И я.

– И я, чай.

– Гляди, какую обувку купила на распродаже. Белорусская кожа. Натуральная.

– Это в «Теплоходе»? Сколько отдала?

– Полторы.

– Ну, неплохие.

– Так им сносу не будет.

– До второго пришествия, – булькнула смешком краснощёкая. – Ты и косу на полатях держишь?

– Побойся бога. Какие полати? Всё уж давно с нафталином в сундуке. В деревне. Я и зубы приготовила. И косу, и зубы –всё пущай в гроб положат. И в новых ботах кожаных.

Что было дальше, Шилов не слышал. И двинулся дальше с улыбкой, укоряя себя за высокомерие в отношении гуляющих по одному и тому же маршруту больных стариков и старушек.

По дороге не выходила из головы фраза краснолицей женщины о Достоевском. Во всём виноват он, писатель! Вне всякого сомнения. Виноват всегда тот, кто внушил чувство вины. Прекрасная казуистика, звучащая в унисон времени. Эпоха лжи. Добралась и до сериальных бабушек. Не ведают, что творят. А первоисточники ереси ведают, ещё как понимают, зачем вбрасывают вирус русской «беззубости», в которой виноват Фёдор Михайлович, но, по сути,– православие, ибо Достоевского от православного Христа оторвать невозможно.

Эта бойкая женщина в шубке не по своей воле посягнула на идею.

Всякий за всё и за всех виноват. В этом суть религиозного мышления. Все люди составляют единый живой духовный организм. И если заболевает одна клеточка, то болеет всётело. Если выздоравливает одна клеточка, ликует весь организм. Идея о сопричастности каждого человека к тому, что происходит в мире, не желает приниматься теми людьми, которые считают, что вселенной правит его величество случай.

 

Сегодняшняя прогулка с палочкой тихохода принесла Шилову моральное и физическое удовлетворение. Недавний внутренний бунт, обернувшийся падением, переплавился в добрую философскую иронию.

Захотелось в церковь в Чистый четверг.

В микрорайоне было несколько мест, в которые Олег путешествовал с особенным удовольствием: библиотека, аптека, церковь, «зелёный» магазинчик и поле за домом. Возможно, когда-нибудь в этом списке появится лес около карьеров. Встречали Шилова эти места как родного. Особенно хорошо он чувствовал себя в поле. После утренних молитв и дыхательной гимнастики поле превращалось в небесную обитель, рай на земле, а в реальности –всего только пустырь за домом. Когда грязь подсыхала и начинала щетиниться молодая травка, купол неба устремлялся в бездонную космическую даль. Поднимешь глаза, утонешь в безбрежном океане пространства. Тишина тонкой струйкой небесного источника охлаждает и очищает душу. Тишина вливается по капле. Это лучшая музыка из всех, что Шилов когда-либо слышал. Она не претендовала на овладение душой, не насиловала, не возмущала. Она, точно губка, впитывала в себя душевную грязь. Стирала внутренний гнёт, питала свободой.

Последние три года места перемещений Шилова сильно изменились. Понятно, почему – три года с тростью. Изменилась и сила переживаний. Чем меньше человек отдаётся внешним пространствам, тем больше в нём остаётся «праздник, который всегда с тобой». Хемингуэй заблуждался – это не Париж. Это канавка Серафима, молитвенный круг в сердце, молчание пустыря за домом.

Друзья за эти три года тоже изменились. Сегодня лучшими друзьями были слова. Слова, с помощью которых он воскрешал эмоции. Своего рода служебные духи. Друзья – мысли писателей, которым он безоговорочно доверял. Их не так много. Но они есть. Любимые бессмертные: Достоевский, Розанов, Леонтьев, Бердяев, Гессе, Манн. Назвать друзьями несколько тихоходов с палочками у Шилова язык не поворачивался. Все они, как и он – из бывших. В прошлом у них были семьи, успешная работа, машины, путешествия, вино. Потом всё отнялось. И каждому взамен вечного земного праздника была вручена палочка тихохода. Каждому–во имя чего-то большего, чем просто заставить себя ходить черепашьим шагом. Для тяжёлого обретения мира внутри себя. Царствие Небесное понуждением берётся.

К примеру, Андрей из соседнего дома – бывший моряк. Полжизни ходил на пассажирских судах помощником капитана, полжизни пьянствовал. Теперь его качает на суше по пути в «зелёный» магазинчик, где он покупает спиртное. Передвигается сосед значительно хуже Олега. Останавливается через сотню метров. Одышка. Когда встречаются, говорят обычно о здоровье, как старички.

– Как дела?

– Перешёл на сухенькое. Врачи говорят, бросать поздно. Хуже будет. А лечиться нецелесообразно. Так-то. А ты, Олег, как поживаешь?

– Работаю в церкви в воскресной школе. Пытаюсь избавиться от агрессивного информационного шума. Не выходит. Мир ловил меня в свои сети и поймал.

– А я не влезаю в эту политику. Так, маленько что-нибудь читаю. А телевизор надоел. Хуже горькой редьки.

– Ну, давай, Андрей, здоровья тебе.

– И тебе не хворать, сосед.

И вдогонку любимую присказку: «Всё пропью, а флот не опозорю».

 

Родное место для Шилова – библиотека, самая обычная, скромная, поселковая, расположенная на первомэтаже широкого кирпичного дома. Библиотека сродни языческому храму. В нём тысячи разных богов. Сотни страстей человеческих гуляют по книжным страницам. Там лежит вековая пыль, но от этого слова не теряют упругой силы. В этом храме есть молельная комната – читальный зал. Есть притвор – залы абонементов. Есть жрец – точнее, жрица, в точности исполняющая соответствующий магический обряд. Шилов принадлежит к числу «посвящённых». Жрицу зовут Ирина Сергеевна.Она и заведующая, и библиотекарь в одном лице, и руководитель чайных церемоний. Оптимизация.

Когда Шилов заболел, заглядывать в библиотеку стал редко. Ирина Сергеевна пошутила:

– Стало быть, воплощаете свою давнюю мечту иметь в домашней библиотеке только одну книгу – Евангелие?

– Да, – отвечал Олег. – Всё движется к этому. Всё меня подводит к простой мысли. Узкий путь. Тесные врата.

– Перестаньте так шутить, я вас намного старше, а думаю ещё о путешествиях, прогулках по морю, хочу на воздушном шаре полетать. Зачем вы себя загоняете в тесные врата? Скоро лето. Неужели вам не хочется посмотреть мир?

– Честно? Нет. Почему-то не хочется. Мне достаточно нашего микрорайона. Да что там! Мне хватает моей квартиры, чтобы вполне быть счастливым.

– Мне кажется, вы немножко лукавите. Хотите, я познакомлю вас с женщиной?

Шилов рассмеялся.

– За последние дни это уже второй раз, когда меня хотят познакомить с женщиной. Неужели я так плох? Неужели, глядя на меня, возникает желание свести с нянькой? Это похоже на падение. Полное и безоговорочное. И во всём виновата трость. Она меня старит. Выхолащивает. Поверьте мне, дорогая Ирина Сергеевна, что я на самом деле перестал получать удовольствие от поездок, знакомств с другими людьми, общения. Оказывается, это реальность, а не выдумка больных людей. Уединение –благо. Тишина –благо. Я общаюсь с дорогими моему сердцу бессмертными, нахожу у них ответы на неразрешимые вопросы, наполняюсь животворящей энергией. Не скучаю. Напротив, переживания мои так сильны, что их нельзя сравнить ни с одним из так называемых живых общений. Скажу иначе. Живое общение для меня с ними, с бессмертными, а не с напыщенными идиотами мира сего. Я уже успел составить впечатление о некоторых своих коллегах, с которыми до недавнего времени вполне мирно вёл беседы где-нибудь в центре города за чашкой кофе. Тогда можно было говорить обо всём и ни о чём. В мире была разлита блаженная нега. Но потом всё переменилось. Необходимо стало мобилизовать все умственные способности, чтобы не потерять независимость мысли и твёрдость мировоззрения. Как всякий думающий человек, я не мог допустить раскола внутри себя. Если бы это случилось, вы увидели бы перед собой духовную развалину, человека, презирающего себя самого. Сытого и усыпляющего совесть каким-нибудь ядом. И это куда хуже ревматизма. Болезнь пройдёт, подлость останется и разъест душу изнутри. Так что, уважаемая Ирина Сергеевна, я счастлив. Знаете, если бы лет десять назад меня познакомили бы со мной сегодняшним, – рассмеялся Олег, –с таким сухарём и занудой, я бы язвительно заметил: «О жизни мудрствует, а жизнью не живёт». И оказался бы не прав. Возраст сам отвечает на некоторые жизненные вопросы. Я счастлив.

– Правда? – воскликнула Ирина Сергеевна. – Вижу, что правда. Я очень рада за вас. Очень. Признаюсь, немного переживала, что вы не справитесь. Узнала, что с женой расстались. Видела, как вы ходите с палочкой по бульвару и думала, что у вас депрессия. Боялась подойти, окликнуть, поговорить. Потревожить боялась. А теперь вижу, что всё хорошо. И радуюсь. Слава богу. Радуюсь. Может быть, чайку попьёте? – засуетилась она. – У меня сибирский состав «Путь долгожителей».

– Спасибо, в другой раз. Мне нужно сделать ещё пару кругов и размяться на поле. Прочитать главу Исаака Сирина и покормить соседского кота, подготовиться к занятию в воскресной школе – у нас будет Пасха.

 

Во вторник Шилов вышел на улицу в превосходном настроении. Нога почти не болела.Видимо, вчерашние отжимания на руках от пола, йогические упражнения и растяжка пошли впрок. Пригревало солнце. Природа радовалась жизни, пела Богу свою «осанну».

Шилов прошёл, слегка опираясь на трость, мимо своего дома в сторону пустыря, и тут его взгляд зацепился за крышку гроба, который стоял у подъезда бывшего моряка. Неужели отряд тихоходов потерял бойца? Всё пропью, но флот не опозорю. На днях он жаловался Шилову на здоровье и говорил, что хотел лечь в стационар. Но кто-то бесстрастный в белом халате ответил ему: «Нецелесообразно. Оптимизация».

На бархатистой обивке крышки гроба улыбалось лицо Андрея. Молодого. Без бороды. На фотографии из домашнего альбома он был похож на юнгу.

Ласково пригревало солнце. Со стороны пустыря во двор потянулись запахи лугового разнотравья и влаги. Весна привносила в этот обыденный эпизод со смертью новую жизнь. Смерти нет! Скоро Пасха, и в церквах будут об этом петь. Нет смерти.

Из подъезда вышла молодая женщина в чёрном платке. «Наверное, дочка, – подумал Олег.–Подойти? Поговорить? Утешить? Сказать, какой славный был человек её отец? Тихий. Смиренный. Никого не осуждал. Такое сегодня редкость».

– Здравствуйте, – Шилов сочувственно кивнул ей головой. – Вы, наверное, дочка?

– Да. Он вам рассказывал обо мне? – оживилась она. – Я живу в Питере. Последний раз была дома семь лет назад. Сейчас время такое, понимаете? Работа, семья. Но мы с ним всегда были на связи. Он не жаловался.

–Как вас зовут?

– Оксана.

Девушка худенькая, красивая. Тёмная одежда подчёркивает худобу. Прядь светлых волос выбивается из-под платка. Глаза – открытые озёра. На поверхности – тишина. Недавно поливал дождик. Заметно. Олегу нравилась эта наивная чистота.

– Папе вашему там не плохо. Поверьте. Я редко встречал людей, которые накануне смерти вели себя с таким смирением и мудростью. Думаю, что он готовился переступить эту черту спокойно.

– Папа выпивал.

– Я знаю. Но не думаю, что все выпивающие попадают в ад.

– Вы верите в Бога?

– Конечно.

– Мой папа не верил.

– Теперь он не только верит, но и знает. В отличие от нас.

– Он и нас так воспитывал. У меня сестра. Она не смогла приехать. Живёт далеко. В Средней Азии. Я не знаю сейчас, как быть с поминовением. Ничего не понимаю в этом. Вы не подскажете?

– Не переживайте, Оксана. Я схожу в храм и закажу отпевание. Это можно сделать заочно. Люди помолятся о его душе.

Девушка полезла в сумку за деньгами. Олег остановил её.

– Не нужно. Вы лучше подайте нищим у церкви.

– Спасибо вам огромное.

Она посмотрела на Шилова заплаканными глазами, в которых он увидел и самого Андрея и всё «неверующее» смирение, которое он передал своей дочери, и улыбнулся. Олегу показалось, что старый морячок стоит рядом.

Всё пропью, но флот не опозорю.

 

С каждым годом ходить на церковные службы становилось тяжелее – физически и морально. Физически понятно, почему. Шилов не мог долго стоять, а присесть на скамью с немощными старушками тщеславие не позволяло. Да. Тщеславие бежало впереди даже в церкви. Моральная тяжесть складывалась из того, что во время долгих утомительных служб начинаешь думать сначала о больной пояснице и ногах, потом внутри проклёвывается гнев на себя и, соответственно, на других. Маленькими злобными зверьками из трещинок души начинают выползать мысли осуждения. Периферийное зрение ловит какую-нибудь краснолицую женщину с осанкой праведницы, и пошло-поехало. Чтобы выстоять службу и не впасть в осуждение, необходимо прикупить хорошее обезболивающее лекарство или, как минимум, забыть о больной ноге.

Шилов заглянул в «красную» аптеку: звон фэншуйских колокольчиков у входа, запах лекарств. Встретила улыбающаяся Светлана – женщина неопределённого возраста, которая, кажется, живёт в аптеке. Круглое румяное лицо обрамляла шапка густых крашенных рыжих волос.

– Здравствуйте, Олег Ильич, – расплылась она в дежурной улыбке. – Как поживаете? Давно к нам не заходили. Как нога?

– Нога? Ну, Света, Света. Прямо с порога в самую суть моего унылого бытия. Нога норовит от меня убежать. Надоел я ей. Не холю, не лелею. В тёплой воде не отпариваю. Даже лекарства не всегда даю.

Секунды молчания, потом Света зашлась в смехе. Шутка добралась до неё.

– Так вы еёпривяжите покрепче, – кокетливо сказала фармацевт. – Поухаживайте. Может, передумает?

– Одна надежда на вас, Светлана. Нужно хорошее лекарство от боли, очень хорошее. Крепкое. Основательное.

– Такие на особом учёте. Нужен рецепт с тремя печатями. Я вам продам, а меня потом накажут.

Олег подошёл поближе и протянул коробку шоколадных конфет.

– Это ко Дню фармацевта. Поздравляю.

Светлана с улыбкой взяла подарок.

– Олег Ильич, – с наигранной строгостью ответила Света. – Вы меня под монастырь хотите подвести. Знаете, что к чему. Есть у меня одна упаковка, пенсионер заказал по рецепту, не выкупил. Но у этого препарата знаете, какие побочные? Вплоть до галлюцинаций.

– Мне очень нужно. По врачам бегать некогда. Началась Страстная неделя. Хочу в церковь сходить, а с моей ногой – сама знаешь, каково. Ну? Выручи, милая. А про побочные знаю. Тут главное не переборщить.

– Первый и последний раз, Олег Ильич. Только из сострадания к вам. В следующий раз приходите с рецептом.

– Спасибо, милая. Дай тебе Бог хорошей торговли.

 

Нужно было готовиться к исповеди и причастию. Необходимо было выскочить из информационного пузыря и в тишине заглянуть в душу. Всё это учитель закона божьего знал, но одними знаниями работу духовную не насытишь. Знания – это всего лишь палочки для поддержания больного тела. Духовные костыли.

Надо было воздержаться Шилову от общения в интернете. Но искушение было велико. Вечером в среду заглянул в социальную сеть, и тут же наткнулся на пост профессора К., знатока истории и философии, с которым раньше Олег заочно дружил. В статье профессор беззастенчиво и бессовестно возносил одну нацию над другой, прибегая к неоспоримым аргументам, типа «третий Рим», «ковчег спасения», «великая держава». Всякому, кто пытался вступать в дискуссию, профессор воздавал «патриотизмом» и «миссией», а потому количество спорщиков сводилось к единицам. В основном, все хвалили автора за непримиримость к идеологическим врагам и подначивали его к виртуальным расправам. Ещё не так давно профессор слыл упрямым апологетом идеи о том, что мир – это иллюзия. Истины единой нет, а всё, что мы принимаем за истину, есть всего лишь иллюзия. Шилов тогда напомнил профессору простую вещь: пусть бы он попробовал проповедовать свои идеи об иллюзорности страданий человеку, которому вбивают в одно место осиновый кол. Как бы он сумел объяснить страдальцу, что его муки – это сего лишь иллюзия?

А теперь – иное. Восхваление и возвышение одной нации над остальными. Вскипела душа Шилова, написал несколько гневных комментариев, захлопнул ноутбук и понял, что и на сей раз он пал. Не устоял перед желанием осадить профессора, сам при этом потерял мир в душе. А завтра на исповедь. Надо было хоть немного подготовить себя. Не получалосьспал плохо: нервы кипели, боль в ноге не давала сомкнуть глаза.

 

В четверг поднялся рано утром, помолился, принял сильнодействующую пилюлю и отправился в храм. Деревья были запорошены молодой листвой, воздух пах имбирём, на бульваре появились первые тихоходы. Шилов сократил путь и направился напрямик через бензоколонку. Вскоре ему стали попадаться прихожане, идущие на службу. И тут повторилось то самое, что когда-то вызвало внутренний бунт. Появилось раздражение. Лекарство всосалось в кровь и затуманило голову. Шилов понял, о чём предупреждала в аптеке Светлана – ему стало нехорошо. Боль ушла, но с собой забрала трезвость мысли. Появились галлюцинации. Сначала изменился запах. В воздухе разлился яд – что-то неприятное, разлагающееся. Потом тишину вскрыли чайки – такого бешеного многоголосья он не слышал никогда. И люди стали прозрачными. Шилов видел их содержимое, будто под рентгеном. Не только содержимое их плоти, но и мысли, которые были у них в головах. О боже! Какое же это тошнотворное зрелище – видеть чужие мысли. К тому же они несли их на исповедь. Не глядя на прозрачных людей, Шилов направился в церковь.

Как водится на Страстной неделе, народу в храме было много. Несмотря на открытые окна, душно было, как в бане. Шилов плохо соображал, не помнил, как выстоял, кланялся, произносил слова покаянных молитв. Всё было как в тумане. Наконец он подошёл к пожилому священнику. Отец Николай едва держался на ногах от усталости – это было заметно по багровому лицу, оплывшим глазам и покачивающейся фигуре. В Чистый четверг идут толпы. Люди потока, толпы – всё то, что допустимо в мирских сериалах, но противно для жизни духовной. И снова Олег оказался с ними в одном строю, и вновь внутренне взбунтовался. Попал в капкан духовного закона. А тут ещё – затуманившая мозги пилюля, усталость, недосып. И результат – Шилову захотелось бежать из храма на волю, в те самые заповедные лесные места, о которых он недавно грезил. Боли не было. Был спёртый воздух внутри души его и снаружи в церкви. Бежать. Бежать на волю немедленно. В места, дорогие сердцу, к посадкам молоденьких сосен, к берёзовым прогалинам, к небу, у которого нет куполов. К свободе.

– Мучаюсь, – прошептал Олег, опуская глаза в пол. – Не могу больше притворяться. Думаю не о своих грехах, а о фальши вокруг. Не хочу каяться в заблуждениях, которые мне приятны. Они насыщают меня, я живу.

Отец Николай не дослушал, перестал покачиваться из стороны в сторону и набросил на Шилова епитрахиль, будто сам испугался того, что нелепую исповедь о том, что учитель закона божьего не желает исповедоваться, услышат прихожане.

– Властью, данной мне от Бога, разрешаю…– начал он…

– Простите, батюшка, я не могу больше.

– Властью, данной мне от Бога, недостойному и грешному иерею…разрешаю…

Шилов прервал таинство. Развернулся и протиснулся сквозь толпу к выходу из церкви. Краем глаза заметил Галину с какой-то кругленькой аккуратной маленькой женщиной, очевидно, святой Аллой. Коллега что-то шептала той и показывала глазами на Шилова. Олег вырвался из душного храма, проскочил мимо бородатого сторожа Ваньки-солдата, кивнул ему, зашёл в церковную лавку, купил кагора, выпил из горлышка за церковной оградой и направился в лес. Пусть это было падение башни вавилонской, но падение желанное, животворное, насыщающее его кровь.

В тот день он добрался до посадок молоденьких сосен, ни разу ни споткнулся, не упал. А трость свою оставил у Верочки в церковной лавке. Ему было свободно. Ему было хорошо. Но Шилов знал о том, что духовные законы не обманешь мимолётной химией: хорошо и свободно определялось двумя вещами – вином и пилюлей. Сегодняшнее падение принесёт ему завтра ещё больше страданий. Он был готов к этому.

На обратном пути домой решил, что в пасхальные дни непременно поговорит с отцом Николаем о соборовании. Батюшка поймёт. Пожилой священник видел на своём веку и не такое. Не было бы падений, не было бы вставания с колен.

 

 

 

Конец

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в декабре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: