Мы не успели оглянуться…

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за март 2024:

 

На чтение потребуется 1 час 25 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Можно ли описать героя произведения одним словом, чтобы читатели сразу всё про него поняли? Далеко не всякого, но меня – можно. Вот это слово: бессонница. Каким-то невообразимым образом она стала основой моего существования. Как и прежде, по привычке, ровно в полночь я раздеваюсь и ложусь в постель. Засыпаю я быстро, но во втором часу просыпаюсь, и с таким чувством, как будто совсем не спал. Приходится вставать с постели и зажигать свет. Часа два я хожу из угла в угол по комнате. В редкие дни мне удаётся заснуть после этого. В остальные дни, когда надоедает ходить, сажусь за свой стол. Сижу я неподвижно, ни о чём не думая и не чувствуя никаких желаний; если передо мной лежит книга, то машинально я придвигаю её к себе и начинаю читать непрерывно. Так, недавно в одну ночь я прочёл машинально целый роман под странным названием: «Это было навсегда, пока не кончилось». Или же я воображаю лицо кого-нибудь из друзей-товарищей и начинаю вспоминать: в каком году и при каких обстоятельствах мы с ним познакомились, как вместе служили или проводили время. Люблю прислушиваться к звукам. Жена пройдёт через зал из своей спальни, то скрипнет рассыхающийся паркет, то неожиданно тихо загудит труба водопровода.

Не спать ночью – значит, каждую минуту сознавать себя ненормальным, а потому я с нетерпением жду утра и дня, когда я имею право не спать. Проходит много томительного времени, пока за окнами начнёт мало-помалу бледнеть воздух, раздадутся на улице шум транспорта и голоса...

День начинается у меня приходом жены. Она входит ко мне в халате, непричёсанная, но уже умытая, пахнущая духами, и с таким видом, как будто вошла нечаянно, и всякий раз говорит одно и то же:

– Извини, я на минутку... Ты опять не спал?

Теперь она садится за мой стол и начинает говорить. Я не пророк, но заранее знаю, о чём будет речь. Каждое утро одно и то же. Обыкновенно, после тревожных расспросов о моём здоровье, она с не меньшей тревогой вспоминает о нашем сыне – офицере, служащем в наших новых регионах. Его батальон сейчас находится под Авдеевкой, где идут упорные бои. Сын звонит редко, ничего не рассказывает, и жена, конечно, волнуется. Весь день смотрит телевизор, все каналы и передачи, где есть репортажи с фронта, пытаясь что-то для себя выяснить или узнать родное лицо среди бесконечных лиц в масках.

– Ты же знаешь, им нельзя пользоваться телефонами на передовой, – говорю я жене, – их засекают, атакуют дронами и ракетами. Зачем так подставляться? Ему нужно отъехать километров за двадцать, чтобы спокойно тебе позвонить, а как он может бросить своих? Он теперь комбат, батя, по-нашему – по-солдатски…

– Да, комбат. А где его бывший комбат?

Я знаю, что его бывший комбат убит, но ничего не говорю жене. Эта история мелькала в новостях, и жена наверняка её видела. Спасает только то, что комбатов на фронте много.

– Ну, его комбат теперь полком командует, – отвечаю я жене.

– Ты всегда сочиняешь. И полков там нет никаких, только бригады.

Я поражаюсь, что женщины у нас стали разбираться в армейской организации лучше мужчин. Мне особенно нечего сказать, дальше я слушаю, машинально поддакиваю и, вероятно, от того, что не спал ночь, странные, ненужные мысли овладевают мной. Я смотрю на свою жену и удивляюсь, как ребёнок. В недоумении я спрашиваю себя: неужели эта старая женщина была когда-то той самой тоненькой Леночкой, моим ангелом, которую я страстно полюбил за хороший, ясный ум, за чистую душу и красоту? Неужели это та самая жена моя Елена, которая когда-то родила мне сына, а потом дочь?

Я напряжённо всматриваюсь в лицо этой старой женщины, ищу в ней свою Лену, но от прошлого у неё уцелел только страх за моё здоровье да ещё манера называть мою шапку – нашей шапкой. Мне больно смотреть на неё, и чтобы утешить её хоть немного, я позволяю ей говорить что угодно, и даже молчу, когда она несправедливо судит о людях или ругает меня за то, что я не издаю книги и учебники, за которые сейчас платят хорошие деньги.

Кончается наш разговор всегда одинаково. Жена вдруг вспоминает, что я ещё не завтракал, быстро идёт и останавливается у двери, чтобы сказать:

– Никого мне так не жаль, как нашу бедную Анюту. Учится девочка в университете, на филологическом факультете. Ты же знаешь, чьи дочки с ней учатся? Она постоянно в светском обществе, а одета бог знает как. Такая шубка у неё, что на улицу стыдно показаться. Будь она чья-нибудь другая дочь, это бы ещё ничего, но ведь все её однокурсники знают, что её отец – знаменитый профессор этого университета!

Так и начинается мой день.

Когда я пью чай после завтрака, ко мне входит моя Анюта, в шубке, в шапочке и с сумкой с ноутбуком, уже совсем готовая, чтобы идти в университет. Ей девятнадцать лет, она второкурсница. На вид она моложе, совсем, как подросток, хороша собой и похожа на мою жену в молодости. Она нежно целует меня в висок и в руку и говорит:

– Здравствуй, папочка. Ты здоров?

В детстве она очень любила мороженое, и мне часто приходилось водить её в кафе, где его подавали. Мороженое для неё было мерилом всего прекрасного. Если ей хотелось похвалить меня, то она говорила: «Ты, папа, пломбир!».

Теперь я и действительно холоден как мороженое, и мне стыдно. Когда входит ко мне дочь и касается губами моего виска, я вздрагиваю, точно в висок жалит меня пчела, напряжённо улыбаюсь и отворачиваю своё лицо.

В девять пятнадцать мне уже надо вызывать такси, чтобы ехать к моим студентам в университет. «Яндекс.Такси» последнее время работает плохо, машину приходится ждать двадцать-тридцать минут. Я хожу и смотрю на ключи от машин, которые аккуратно развешаны в ключнице в коридоре. Иногда соблазн велик сбросить заказ и поехать на машине самому. Но всё-таки страх, что что-нибудь сломается по дороге или произойдёт какая-нибудь мелкая авария, и я непременно опоздаю на лекцию, заставляет меня отбросить идею сесть за руль после бессонной ночи.

Когда вхожу я в двери нашего университетского корпуса, турникет распахивается и меня встречает мой старый сослуживец, начальник охраны корпуса и мой тёзка по отчеству Александр Викторович. Поздоровавшись за руку, он крякает и говорит:

– Ну что, мороз, Викторыч!

Или же, если на улице осень, то:

– Ну что, дождик, Викторыч!

Затем он идёт чуть впереди меня, стараясь отворять на моём пути все двери, и пока мы идём до моего кабинета, успевает сообщить мне какую-нибудь университетскую новость. Благодаря короткому знакомству, какое существует между всеми университетскими охранниками, ему известно всё, что происходит на факультетах, в канцелярии, в ректорате, в библиотеке. Чего только он не знает! Когда у нас злобою дня бывает, например, отставка декана, то я слышу, как он, разговаривая с молодыми охранниками, называет кандидатов и тут же поясняет, что такого-то не утвердит ректор, такой-то сам откажется, а такого-то утвердит ректор, и он не откажется, но не одобрит министр. Потом вдаётся в фантастические подробности о каких-то таинственных бумагах, полученных в канцелярии, о секретном разговоре, бывшем якобы у министра с ректором и тому подобном. Если исключить эти подробности, то, в общем, он почти всегда оказывается правым. Характеристики, делаемые им каждому из кандидатов, своеобразны, но тоже верны. Если вам нужно узнать, в каком году кто защищал диссертацию и на какую тему, что проносил на банкет по этому поводу, кто и когда получил звание или вышел на пенсию, то призовите к себе на помощь громадную память этого верного солдата, и он не только назовёт вам год, месяц и число, но и сообщит также подробности, которыми сопровождалось то или другое обстоятельство. Так помнить может только тот, кто любит.

Он является ещё и хранителем университетских преданий. От своих предшественников он получил в наследство много легенд из университетской жизни, прибавил к этому богатству много своего добра, добытого за время службы, и если хотите, то он расскажет вам много длинных и коротких историй. Он может рассказать о необыкновенных мудрецах, знавших всё, о замечательных тружениках, не спавших по неделям, о многочисленных мучениках и жертвах науки; при этом всегда добро торжествует у него над злом, слабый, но правый всегда побеждает сильного, но лживого, мудрый – глупого, скромный – гордого... Нет надобности принимать все эти легенды и небылицы за чистую монету, но процедите их, и у вас на фильтре останется то что нужно: наши хорошие традиции и имена истинных героев, признанных всеми. Если бы общество любило науку, учёных и студентов так, как Александр Викторович, то его литература давно бы уже имела целые эпопеи, сказания и жития, каких, к сожалению, пока не создано.

В коридоре Александр Викторович заговорщическим шепотком сообщает мне:

– Викторыч, по поводу твоей Анюты. К ней приклеился ухажёр. С виду нормальный парень, но не местный, крымский. Женя Гоцан. Красивый, здоровый такой, короче, большая женская мечта. Пятикурсник с юридического. Биография чистая, но фамилия какая-то не наша, поэтому пробил его по своим каналам. Папа работает в Правительстве Крыма, мама – бизнесвумен. Ещё надо что узнать? Недвижимость, связи?

– Узнай, Викторыч. Всегда высоко ценю твою помощь. Благодарствую!

Сообщив мне новость, Александр Викторович придаёт своему лицу строгое выражение, и у нас начинается деловой разговор. Если бы в это время кто-нибудь посторонний послушал, как он свободно обращается с терминологией, то, пожалуй, мог бы подумать, что это учёный, замаскированный охранником. Но всё же, толки об учёности университетских охранников сильно преувеличены. И ещё я знаю, что Александр Викторович очень хочет мне поведать истории своей буйной молодости: о службе в уголовном розыске и в афганском отряде «Кобальт», о своём ордене и тяжёлом ранении. Но он интеллигентно ценит моё время и ждёт, когда я сам спрошу его об этом, а я столь увлечён наукой и работой, что времени на это совсем не остаётся.

В моём университетском кабинете, нагнувшись над книгой или глядя в экран компьютера, меня встречает Алексей Николаевич, мой доцент. Он трудолюбивый, скромный, но бесталанный человек, лет сорока пяти, уже лысенький и с большим животом. Работает он с утра до ночи, читает массу литературы, отлично помнит всё прочитанное – и в этом отношении он не человек, а квантовый компьютер; в остальном же прочем – это ломовой конь или, как иначе говорят, учёный тупица. Характерные черты учёного тупицы, отличающие его от таланта, таковы: кругозор его тесен и резко ограничен темой исследования; вне своей специальности он наивен как ребёнок. Помнится, как-то утром я вошёл в кабинет и сказал:

– Представьте, какое несчастье! Все только и говорят о том, что Пригожин разбился на самолёте.

Алексей Николаевич обернулся ко мне и спросил:

– Кто это – Пригожин?

В другой раз – это было несколько позже – я объявил, что умер Юрий Мефодьевич Соломин. Милейший Алексей Николаевич спросил:

– А какой предмет он преподавал?

Кажется, запой у него под самым ухом Анна Нетребко, напади на Россию все страны Европы сразу, случись землетрясение, он не пошевельнётся ни одной конечностью и преспокойно будет смотреть прищуренным взглядом в монитор или в книгу. Одним словом, до Афродиты ему нет никакого дела. Я бы дорого дал, чтобы посмотреть, как этот сухарь спит со своей женой.

Другая черта Алексея Николаевича: фанатическая вера в непогрешимость науки и главным образом всего того, что пишут в американских научных журналах. Он уверен в самом себе, знает цель жизни и совершенно незнаком с сомнениями и разочарованиями, от которых седеют таланты. Рабское поклонение авторитетам и отсутствие потребности самостоятельно мыслить. Разубедить его в чем-нибудь трудно, спорить с ним невозможно. Попробуйте поспорить с человеком, который глубоко убеждён, что самая лучшая наука – философия, самые лучшие люди – философы, самые лучшие традиции – философские. Для учёного же и вообще образованного человека могут существовать только традиции общеуниверситетские, без всякого деления их на философские, юридические, исторические и тому подобные, но Алексею Николаевичу трудно согласиться с этим, и он готов спорить с вами до наступления страшного суда.

Будущее его представляется мне ясно. За всю свою жизнь он напишет много сухих, очень приличных рефератов и статей, публикуемых «Вопросами философии», сделает с десяток добросовестных переводов, даже напишет монографию и защитит докторскую, но пороха не выдумает. Для пороха нужны смекалка, изобретательность, умение фантазировать – вдруг увидеть взрыв, хотя десятками лет ты с сородичами мог наблюдать только огонь, – а у Алексея Николаевича нет ничего подобного. Короче говоря, это не хозяин в науке, а работник. Работники в науке, как и в любом другом деле, нужны и важны, поэтому я уважаю их вклад в общее дело.

Без всякой надобности я смотрю на часы и говорю:

– Что ж? Надо идти читать лекцию.

Каким моё чтение лекции было прежде? Я читал неудержимо быстро, страстно и, кажется, не было на свете той силы, которая могла бы прервать течение моей речи. Я знал, о чём буду читать, но никогда не думал, как буду читать, с чего начну и чем закончу. Единственный мой противник здесь находится во мне самом. Это – бесконечное разнообразие форм, явлений и законов и множество ими обусловленных своих и чужих мыслей. Каждую минуту я должен иметь ловкость выхватывать из этого громадного материала самое важное и нужное и так же быстро, как течёт моя речь, облекать свою мысль в такую форму, которая была бы доступна студентам и возбуждала бы их внимание, причём надо зорко следить, чтобы мысли передавались не по мере их накопления, а в известном порядке, необходимом для правильной компоновки картины, какую я хочу нарисовать. Далее я стараюсь, чтобы мои определения были кратки и точны, а фразы максимально возможно просты и красивы. Каждую минуту я должен осаживать себя и помнить, что в моём распоряжении имеются только час и двадцать минут. На лекции я мог всецело отдаваться страсти и понимал, что вдохновение существует на самом деле.

Теперь же на лекциях я испытываю одно только мучение. Не проходит и получаса, как я начинаю чувствовать непобедимую слабость в ногах и в плечах; сажусь в кресло, но сидя читать я не привык; через минуту поднимаюсь, продолжаю стоя, потом опять сажусь. Во рту сохнет, голос сипнет, голова кружится... Чтобы скрыть от слушателей своё состояние, я то и дело пью воду, кашляю, изображаю, что мне мешает насморк. Так продолжается около часа, потом я отвечаю на вопросы студентов, невпопад рассказываю им интересные философские истории и байки, для развития их общего кругозора. В последний учебный год мне главным образом стыдно за эти мои лекции.

Мои совесть и ум говорят мне, что самое лучшее, что я мог бы теперь сделать, – это прочесть прощальную лекцию, сказать им последнее слово, благословить их и уступить своё место человеку, который моложе и сильнее меня. Но пусть судит меня бог, у меня не хватает мужества поступить по совести.

К несчастию, я не богослов. Мне отлично известно, что проживу я ещё не больше года; казалось бы, теперь меня должны бы больше всего занимать вопросы о загробных потёмках и тех видениях, которые посетят мой могильный сон. Но почему-то душа моя не хочет знать этих вопросов, хотя ум и сознаёт всю их важность. Как тридцать лет назад, так и теперь, меня интересует одна только наука. До конца жизни я буду верить, что наука – самое важное, самое прекрасное и нужное в жизни человека, что она всегда была и будет высшим проявлением любви, и что только ею одною человек победит природу и себя. Вера эта, быть может, наивна и несправедлива в своём основании, но я не виноват, что верю так, а не иначе; победить же в себе этой веры я не могу.

От бессонницы и вследствие напряжённой борьбы с возрастающею слабостью, со мной происходит нечто странное. Среди лекции к горлу вдруг подступают слёзы, начинают чесаться глаза, и я чувствую страстное, истерическое желание протянуть вперёд руки и громко пожаловаться. Мне хочется прокричать громким голосом, что меня, вашего профессора, судьба приговорила к смертной казни, что через несколько месяцев здесь в аудитории будет хозяйничать уже другой. И в это время моё положение представляется таким ужасным, что мне хочется, чтобы все мои слушатели ужаснулись, вскочили с мест и в паническом страхе, с отчаянным криком бросились к выходу…

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в марте 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: