Как вчера

 

Три коротких рассказа

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2026:

 

На чтение потребуется 8 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Безбожие

 

Помню: тёмно-голубое осеннее небо; ещё яркое, но прохладное уже послеполуденное солнце; дорогу, петляющую меж колхозных полей, медленно зарастающих бурьяном после жатвы; подпрыгивающий на колдобинах грузовик; себя и Вовку с редкой фамилией Жерносеков, растянувшихся в кузове на укрытом брезентом навале зерна… Жерносеков, голый по пояс, худой и жилистый, поёт «Кубану», барабаня в такт по ковшу совковой лопаты. Голоса у него нет, но чувство ритма и слух хорошие, слушать приятно.

Подъезжаем к заброшенной церквушке вдалеке от села: махонькая, но складно и явно с любовью построенная не иначе как в далёкие времена, она глядит на нас с укором пустыми глазницами выбитых окон. В кирпичной стене её, покрытой облезлой штукатуркой, вырублен широкий, под размер трёхоски, проём, закрывающийся на ночь грубо сколоченными деревянными воротами. Водитель, из местных, часто приходивших к нам под вечер на костёр, осторожно въезжает в зябкий полумрак центральной части храма.

В одном из углов святилища высится двухметровая куча зерна, расползающаяся по битой керамической плитке церковного пола. Машина легонько пятится назад, мы открываем металлические крюки откидного борта, потягиваясь, берём в руки лопаты, начинаем разгрузку. Самосвалов в колхозе нет. С чудом сохранившейся фрески за насыпью ржи осуждающе смотрит на нас миндалевидными широко раскрытыми глазами Богородица. Её лик, не укрытый ещё одной тонной зерна, преследует нас, сидящих в пустом кузове выезжающего грузовика, всевидящим взглядом.

 

 

Бах

 

Хорошо помню и этого Вовку, с которым мы подружились после той поездки в колхоз. Он часто приходил к нам в общагу – невысокий, слегка угловатый, с начинающими редеть желтоватыми кудрями. Он был здешний, ивановский, и его тянуло от домашней скуки к весёлому студенческому бедламу, пьянкам, новым знакомствам, спорам ни о чём и обо всём. В разговоры Жерносеков обычно не вмешивался, сидел тихонько в стороне, посмеиваясь в кулак, покачивая с улыбкой головой. Если и вставлял иногда слово-другое, то завершал свои реплики обязательным «бах и всё тут!», за что и получил соответствующую кличку – Бах.

На первом курсе он учился хорошо и без натуги, но, где-то споткнувшись о безответную любовь или болезнь, сломался, нелепо растолстел, забросил учебу. Однажды пьяные студенты юрфака, отслужившие дядьки-пятикурсники и соседи по общежитию, набросились на нас, безусых ещё первогодок. Баха ударил в скулу долговязый мужик с бледной садистской физиономией. Я был рядом, но, отмахиваясь от наседавшего на меня другого ублюдка, подсобить ему не успел. «Генадич, – спросил меня позже Бах, – ты же мой друг, почему не помог?». Почему? Ответ простой: струсил. Сколько ещё в жизни было таких случаев, о которых вспоминать неловко и совестно? И запрячешь эти постыдные сценки поглубже, в самую толщу памяти – ан нет, они всплывают ниоткуда, обдавая жаром лицо, упрекая за пережитое.

После первого курса, совсем захирев, Бах бросил университет и вскоре непонятным образом угодил в областную психбольницу. Как-то наконец собравшись – больница располагалась неблизко, за городом – мы навестили его там. На улице ранним осенним вечером уже стемнело, фонарей почему-то не было видно, словно психам они не полагались, и только окна ближнего корпуса освещали дорогу. В этом здании, как оказалось, и находился Бах. Поговорив с дежурной медсестрой, мы, немного робея от неизвестности – о душевном, так сказать, состоянии Баха никто ничего толком не знал – присели на лавочку у входной двери. Он вышел минут через десять.

Похудевший, абсолютно нормальный с виду, но с явными бесенятами в глазах, Бах часто и не к месту посмеивался, покашливал, поглядывал на нас беспричинно лукаво, не забывая между тем отвечать на наши вопросы.

 

Ближе к зиме его выписали. Восстанавливаться в университете он не стал: то ли не разрешили после психушки, то ли сам не захотел. Изредка появляясь в общежитии, он избегал разговоров на эту тему. На грубые шутки о больнице отвечал, что в палате был самым нормальным пациентом. Так продолжалось с год; к его посещениям привыкли: сидящий в коридоре общежития Бах превратился как бы в часть интерьера, этакий придаток к дивану.

Потом он пропал навсегда. Домашнего телефона у него не было, и адрес квартиры никто, как выяснилось, не знал. Даже я, его мнимый друг. Слухи о нём ходили разные. Первое, что приходило в голову – Бах опять угодил в психушку. К счастью, этот, самый логичный, вариант не подтвердился.

Поговаривали, будто Бах женился на молодой испанке из Ивановского интердома для детей и внуков борцов против режима Франко и благополучно укатил с ней в Испанию. Он и жил где-то недалеко от интердома, часто и вдохновенно рассказывая о выпуклых прелестях мельком увиденных старшеклассниц-испанок.

Сплетничали, что Бах утопился в ледниковом Рубском озере, в получасе езды от Иваново. Якобы медленно ушёл в глубину навстречу лунной дорожке. В этот бред верилось с трудом: Бах, несмотря на чудачества, если и был психом, то вполне жизнерадостным.

Наиболее достоверной, хотя и весьма фантастической, была версия о призыве Баха в армию. Взяли, мол, его в пехоту, на два года, поскольку в университете не восстановился, и, несмотря на краткое пребывание в психушке, оставался ограниченно годным к службе. После учебки отправили в Афганистан, где война была в самом разгаре. Там Бах много бегал по горам с автоматом в руках, охотясь на душманов, был тяжело ранен, взят в плен, принял ислам, и ныне является счастливым обладателем двух жён в отдалённом кишлаке на границе с Пакистаном. Откуда такие подробности, никто не знал, но говорили, от уцелевшего сослуживца, одноклассника Баха.

 

Выйдя из столовой в здании горсовета, где мы регулярно подкармливались дешёвой и вкусной готовкой, я неторопливо побрёл в сторону проспекта Энгельса. На пятом курсе нас не перегружали, времени было в избытке. Проходя через площадь Революции, с памятником, известным в народе под ёмким названием «Вставай, уже одиннадцать», – винные магазины в СССР открывались в 11:00, а громадные фигуры рабочих на постаменте напоминали поднимающихся с земли людей, – я боковым зрением приметил знакомую ныряющую походку и заострённый профиль шагавшего рядом парня.

Бах – а это точно был он – заметно окреп, возмужал, коричневато посмуглел нездешним загаром, и на голове имел пёстро-чёрную тюбетейку.

– Вовыч, – окликнул его я.

Жерносеков оглянулся, и вопросительно, явно не узнавая, посмотрел на меня.

 

 

Ася

 

Длинноногая, стройная, с гривой светло-каштановых волос, убранных в тугой хвост или волнами спускающихся на плечи, высокой девичьей грудью и безразличным, не оставляющим шансов взглядом, Ася была обольстительно хороша. Не хрупкой и узкоплечей, деликатной красотой, а прелестью созревшего, налитого плода – готового к дегустации. Незаметность верхнего века придавала её карим глазам экзотический, азиатский нюанс.

Иногородняя, она после зачисления в университет получила бесплатное общежитие и обосновалась там на втором, «женском» этаже, в угловой комнате на восемь человек. На одной из многочисленных вечеринок, когда широкое фойе общежития превращалось в танцплощадку, я, без всякой надежды на успех, пригласил Асю на медленный танец. К удивлению, она согласилась: мне тогда подумалось, что скорее из одолжения, по-дружески, ведь учились мы в одной группе.

Но ближе к полуночи, когда выключили магнитофон, улеглась пьяная суета и общага приготовилась ко сну, Ася неожиданно торопливо и как-то покорно кивнула в ответ на моё предложение посидеть-поболтать в тесном коридорчике рядом с дверью в её комнату. Такие посиделки, особенно после шумных студенческих гулянок и дискотек, не были редкостью. Сначала парочки оживлённо беседовали, изредка и как бы невзначай касаясь друг друга коленками и тут же смущённо отдёргивая их. Спустя какое-то время, когда говорить было уже не о чем, следовали робкие объятия – либо энергично отвергаемые, либо поощряемые и отзывающиеся в мальчишеских ещё сердцах надеждой на большее.

Мы не были исключением, и наша встреча, к моей наивной радости, проходила по второму сценарию. Помню: в коридоре темно; Асины тёплые руки на плечах; мои ладони осторожно ласкают её гибкую талию, не решаясь скользнуть ниже; неловкие поцелуи – и всё без касания тел, с нелепой дистанцией между нами. Сейчас, почти полвека спустя, именно память об этом дурацком зазоре между нашими телами гложет меня. Неискушённый, я боялся прижаться к Асе теснее, отпугнуть её, выдать переполнявшее меня желание.

 

Недавно сокурсница – виртуальная ниточка, связывающая меня с прошлым – написала, что встретилась с Асей. Что та счастлива, воспитала двоих сыновей, души не чает в заботливом муже. Фотографироваться Ася не хотела, долго отказывалась но, уступив настойчивым просьбам подруги, согласилась.

– Передаёт тебе привет. Говорит, что первый поцелуй у неё был с тобой.

Я хотел было ответить шуткой, подтрунить беззлобно над своей юношеской желторотостью. Но с фотографии на меня смотрела пожилая, незнакомая женщина, с заметной проседью в волосах и увядшим лицом. И только по глазам, серьёзным, с еле заметной азиатской раскосинкой, я узнал Асю. Шутить расхотелось.

– Рад за неё. Все помню, как вчера было. Передавай Асе привет.

Отправил записку и случайно взглянул в дверное зеркало. Оттуда на меня удивлённо смотрел немолодой, большеносый мужик, с неудачно тонированными в ржаво-коричневый цвет седыми волосами и мешковатой физиономией.

 

 

2026

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: