Нонеоматеренное

То ли я что-то не то съела, то ли перенервничала с этими анализами, правда, все обошлось, то ли легла поздно, и читала на ночь какую-то муру, но в результате мне приснилось, что я мужчина. Ни больше, ни меньше.

Ночь. Какие-то улочки, переулочки. Мелкий дождь, похожий на водя­ную пыль. Откуда-то фонари еле-еле подсвечивают. И я бреду. Почему-то – без зонтика. В чем-то уверенный, пожалуй, что в себе, в чем же еще? Не­тороп­ливо. В неопределенном направлении. С неопределен­ными це­лями. В светлом плаще, с поднятым воротником, шляпе с широкими по­лями, туфлях какого-то там сорок пя­того размера, и мне ни чуточки не страшно. Одним сло­вом, мужчина. Неторопливо бредущий в туманной мороси света ночных фонарей. Рассеянно о том, да о сем раз­мышляющий, сейчас уже, конечно, трудно вспомнить, о чем конкретно. Но тут что-то неясное меня отвлекло. И озадачило. Что-то у меня мне инородное. Сзади и снизу. Что-то там вроде бы мешающее, и чего прежде, помню, не было. Огляделась, никого, ночь кругом, быстренько руку сзади в штаны сунула, на что-то наткнулась, не поняла, на что, пока не сообразила. Ма­мочки, родные! Хвост! У муж­чин сзади, оказывается, хвост. Откуда же мне об этом хво­сте знать, мама меня в детстве девочкой воспитывала, и про хвост у мужчин, как я теперь поняла, умалчивала. Но почему же я ни­когда ни у кого из мужчин раньше никакого хвоста не видела? И тут же сама себе ответила: мужчины его плотно прибинтовывают. К ноге, на­пример. Надо, тут же соображаю, зайти в первую же попавшуюся по пути ночную аптеку, купить широкого бинта, можно, не сте­рильного, и в какой-нибудь темной парадной спустить брюки и быстро прибинтовать хвост к ноге. Все равно, к какой, к правой или к левой.

Бреду.

Та же ночь. Тот же дождь, как пыль. Та же тишина, даже моих шагов не слышно. Неясный свет. И я. Под ко­зырьком широкополой шляпы, смотрю, как собираются на полях ее капли осенней мороси, и, отяжелев на краю, па­дают вниз, редко, одна за другой. В каплях собирая грусть. Откуда вдруг столько грусти образовалось? Что про­изошло? Обнаружено наличие хвоста? Так у нас, у муж­чин, у всех хвосты. Что тут поделаешь? Ничего тут уже не поделаешь. Факт, так сказать. При чем здесь грусть? Да в таком количестве. Кстати, не исключено, что его можно и покороче сде­лать. Совсем отрезать не следует, хвост все-таки. Какой же я буду муж­чина, если без хвоста? А поко­роче, да перекрасить, может, и прибинто­вывать ни к чему не придется. Даже, напротив, сквозь цепочку тоненькую пропустить. Или сережку продеть. С крохотным изумруди­ком. Откуда столько грусти? Грудь сдавливает. Не в дожде же мороси. Осенней во­дяной пыли. Сквозь которую плы­вешь в двух широконосых туфлях сорок пятого размера, и ничего не боишься.

Бреду.

Дождь не перестает. Грусти не убавляется. Хотя, как с хвостом по­ступить, вроде бы и решила. Не окончательно, конечно, но ре­шила. Ско­рее всего, покороче сделаю. Но пока он длинный. Внизу свисает, о ноги трется, постукивает.

Бреду.

К своим ощущениям прислушиваюсь. Ноги в туфлях, хвост по­сере­дине, и еще что-то. У меня мне инородное. Там, где хвост берет свое начало, и чуть-чуть спереди. Не длинное, теплое, бес­помощное. Беспо­мощно свисающее, покачивающееся при ходьбе. Справа налево. Слева направо. Справа налево. Слева направо. Покачивается, с каж­дым шагом тоски прибавляя.

Бреду.

Бреду в тумане дождя. С полей широкополой шляпы, с фо­нарей, с невидимой в ночи листвы, всюду, грусть с примесью не­моей тоски, нака­пливается, в каплях тяжелея, сте­кает, и падает вниз. Где плывут две туф­лины, какого-то там сорок пятого размера, по очереди обгоняя друг друга. То одна впереди, другая сзади, то та, что сзади, ее обгонит, а пер­вая отстанет. Шалят туфлины, сами себя развлекают, в которых я, поте­рянный, плыву, в пространстве дождя. Откуда столько тоски? Всюду. В мороси дождя, в свете фо­нарей, стекая, не рыбьим жиром, немоею бо­лью. Оседая внутри меня, в глубине, в грудине, в межреберье, душит.

Бреду.

Бреду.

Бреду…

Проснулась, и поплакала, пока не заснула покойно собою, жен­щиной.