Счастье

 

 

 

– А ты счастлив? – спросила меня собеседница.

– Когда-то был…

– Я уже пятый год живу в общаге. Счастливых лиц я здесь не видела.

– Я тоже здесь не видел. Но однажды я встретил человека… Он был счастлив. Абсолютно счастлив.

– Юр, расскажи, – её голос был взволнован.

– Наш корабль стоял в Севастополе. Экипаж “ Крымского комсомольца “ готовился к боевой службе. Нам предстояло получить боезапас, наполнить цистерны топливом, разместить в кладовых продукты, пройти размагничивание, принять на борт десант. Лето было в разгаре. Наша серая громадина была ошвартована кормой на Топливной стенке. Что-то, наверное, не ладилось с получением топлива и котловой воды. Вместо ожидаемых 2-х суток мы простояли 2 недели. Мне очень нравилось стоять на Топливной. Она была уютной. Наверху своей тихой жизнью жила окраина города. По вечерам в окнах домов загорался свет. В этих домах люди любили и смеялись. Мне нравилось смотреть на эти уютные огоньки. Каждый вечер на этот причал приходил странный человек лет пятидесяти. Одет он был в чёрные суконные брюки, тельняшку. Если было зябко, он надевал бушлат с блестящими пуговицами и погонами главного корабельного старшины. Его голову, давно уж забывшую расчёску и ножницы, украшала новая мичманская фуражка. В руке он всегда держал котелок. Это был Макарыч, отставной, лишённый рассудка матрос. С неизменной улыбкой, почти застенчиво, он подходил к трапам боевых кораблей, стоящих на Топливной стенке, и получал свою норму пищевого довольствия. Если вахту на трапе стоял сердобольный морячок, то Макарыч получал и папироску.

– Шпасибо, браток, шпасибо, – говорил его редкозубый рот.

Макарыч всегда и всем улыбался. Улыбался ветру, чайкам, корабельному флагу, матросам. Никто не смел его обидеть. Почти никто. Однажды, после спуска флага, я с юта услышал громкую ругань и чей-то плач на стенке.

Спустившись в 4-й твиндек корабля, я увидел разьярённого вахтенного на трапе и плачущего Макарыча. Его котелок лежал на палубе.

– Что происходит?

– Да вот!.. Повадился! Требует паёк, баклан!.. Ну я его и… Сам ещё не рубал!..

– Макарыч, давай посуду. Задержался ты сегодня. Давай…

– Не надуешь? – недоверчиво спросил убогий, вытирая рукавом бушлата влажные бесцветные глаза.

– Не обману, давай.

– А ты брехал, что всё уже съели. Щас Макарычу принесут… Эх ты, килька зелёная … Сапог ты, а не моряк… Макарыча все знают. Все уважают, – услышал я, уходя с котелком на камбуз.

Получив свою порцию борща и хлеба, Макарыч одарил меня добрейшей улыбкой. Мне уже 33. Таких улыбок мне не дарили.

– Шпасибо, браток, – сказал он, угостившись сигаретой.

Отойдя метров 20 от открытой пасти танковой сходни “ Крымского”, присев на бетон пирса, улыбаясь, уплетал свою еду. Хлебные корки он кидал чайкам, привычно ожидающим окончание ужина своего товарища…

– Кушайте, сестрички… Кушайте, милые…

– Водолазом он был… – услышал я голос подошедшего старпома.

– Выбросило его с глубины. Закессонил Макарыч… Хорошо хоть жив остался. Голова-то у него и подгуляла. А жена ушла к другому военмору.

– Помнишь Маринку, Макарыч?! – крикнул он увлечённому костью человеку.

– Все бабы штучки-дрючки… И Маринка… – улыбнулся бывший водолаз.

– Как Вы думаете? Он счастлив? – спросил я старпома.

– Абсолютно! Макарыч, ты счастлив?

– Дурак ты, капитан-лейтенант, – щербато оскалился ему сумасшедший.

И ушёл, насвистывая весёлую мелодию и звеня ложкой в своём помятом котелке.

– А ты не веришь в счастье… – сказал я, грустно улыбнувшись, соседке.