Полет на мультикоптере

Мне было ужасно неловко, что наша ссора произошла на глазах старзаков, в присутствии важного гетмана и его шумной свиты. Пока мы обиженно дулись и лишь изредка бормотали себе под нос что-то язвительное в адрес друг друга, гетман какое-то время не сводил с нас глаз. В безмолвной задумчивости он выпускал невесомые колечки дыма из таинственного миниатюрного устройства, которое он, лишь изредка вынимая, держал во рту. Затем удалился вместе со своими помощниками. Я все равно не находил себе места, безотчетно сминая и расправляя зеленый стебель – нервное занятие передалось от Эд мне. Она, все так же не проронив ни слова, пошла от меня прочь, ища утешение в густой мягкой траве… Поэтому, когда гетман, внезапно вернувшись, предложил совершить полет на мультикоптере, я согласился не раздумывая. Однако лететь, не помирившись с Эд, было выше моих сил.

Подойдя к старзакам, продолжавшим монотонно и слаженно срезать траву, я подобрал внизу несколько стеблей, замечательных своими пышными соцветьями, и, сложив вместе в яркий пучок, хотел вручить его Эд, – мне казалось, что эта хрупкая недолгая красота, которой нет места в мире, из которого мы прибыли с Эд, смягчит сердце моей жены, внезапно ожесточившееся против меня. Но я опоздал.

Эд уже беззаботно смеялась, когда я еще обдумывал слова примирения, которые собирался сказать ей, вручая цветы. Эд хохотала, да так громко, заразительно, что я даже расстроился, что это не мне удалось вызвать у Эд такой прилив восторга и радости.

Я с завистью замечал, с каким нескрываемым обожанием Эд улыбается атаману; ее симпатия к удалому старзаку росла с каждой минутой. Ничего удивительного в этом, конечно, не было, – он моложе меня, ловок, красив, необычен, и у него есть лошадь – это чудо из чудес, которое я впервые увидел лишь здесь, на Хортаре.

Вот атаман, уверенно обхватив за талию, приподнял Эд над лежавшей навзничь срезанной травой и сильным движением помог моей жене взобраться на лошадь. Получилось это у Эд крайне неуклюже, смешно, но радости ее не было границ! Наконец-то ее мечта сбылась, она – верхом на лошади, удивительном здешнем живом транспорте, способном бесконечно восхищать изяществом своей формы и грациозностью отточенных движений. И при этом развивать не дюжую скорость, неся на себе седока.

Легко оттолкнувшись от зеленой поверхности Хортары, атаман ловко вскочил на лошадь, пристроился позади Эд. В одну руку он схватил ремень, концами закрепленный на морде животного, другой выхватил из-за пояса короткий продолговатый предмет с косичкой на конце – перевитыми между собой веревками или узкими ремнями. Я обмер, предчувствуя, что сейчас должно что-то произойти. Но все равно не удержался и вздрогнул, когда атаман внезапно хлестнул плетенкой по спине лошади – та стремглав сорвалась с места, высоко вскидывая тонкие длинные ноги.

– Вот же скачет, чертяка!

Хм, оказывается, ни одного меня заворожило это волшебное зрелище. Я обернулся: сзади стоял незнакомый старзак. Местное солнце зажгло блестящим огнем его голую, почти совсем без волос, голову, словно заигрывая с ним, но старзак, похоже, ничего не замечал вокруг. Затуманенным от чувств взором он унесся в тревожную даль – туда, где уже почти у самого горизонта моя Эд, превратившись в беспокойную точку, стремительно приобщалась к тайнам этого фантастического мира.

"Скачет" – мне был не понятен смысл этого слова, хотя, казалось, я начал догадываться, что оно означает. Я вспомнил, что лошадь пустилась вскачь сразу же после того, как ее ударили.

– Но это же нестерпимая боль, когда так бьют.

– О-хо-хо, еще ни одна лошадка не жаловалась на плетку! – хохотнул старзак, вероятно, приняв мои слова за шутку. И на том ему спасибо – буду знать, что это орудие наказания или необычный побудитель к активным действиям со сплетенными вместе веревками на конце зовется плеткой. Мне бы тоже не помешал сейчас какой-нибудь побудитель, который вернул бы меня к наполненной жизни, к моей единственной любви… Я не представлял себе жизнь без Эд. "Эд-д!!" – возопил я… себе под нос, пролепетал чуть слышно любимое имя. И тут некстати услышал свое имя: меня настойчиво звали, скорее всего, уже не в первый раз. Кинув прочь цветы, я с тяжелым сердцем шагнул в сторону летательного аппарата.

Мне и в голову не пришло оглянуться в другой раз – гордость и жалость к самому себе не позволили. Но если бы я совладал со своими слабостями и ненароком обернулся вновь, то очень бы удивился, увидев, как старзак, неведомо зачем шедший за мной, вдруг поднял мои цветы.