HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2021 г.

Виктор Парнев

Лёгкая прогулка в облаках

Обсудить

Повесть

  Поделиться:     
 

 

 

 

Купить в журнале за июль 2021 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за июль 2021 года

 

На чтение потребуется 1 час | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Опубликовано редактором: публикуется в авторской редакции, 9.07.2021
Иллюстрация. Автор: Андрей Амбурский. Название: «Крымская дорога». Источник: http://crimea-guidedtour.ru/?p=5038

 

 

 

Что может быть важнее хорошей погоды, если ты отдыхаешь в далёком от дома курортном местечке, особенно когда местечко это ‒ крымский Южный Берег? Повезло тебе с погодой ‒ и ты кум королю, и кажется уже, что жизнь удалась, даже если дома ждут неоплаченные счета, пыльные улицы родного города, тесная квартирёнка и нудная, малодоходная работа. Не повезло ‒ и ты уже лузер, сбитый лётчик, потерянное поколение, которому судьба отказала даже в такой малости, как удавшийся единственный в году отпуск.

В первой половине августа отдыхающим в этом уютном посёлке у Голубого Залива везло исключительно. Никаких дождей, штормов, ветров, похолодавшей морской воды, никакой даже самой недолгой пасмурности. Безупречно голубое чистое небо, солнце от восхода до заката, бирюзовая прозрачность черноморских вод, играющих мириадами солнечных бликов, и живописно-хаотичное нагромождение скал по всему изломанному, протяжённому берегу. А над всем этим в далёкой и, кажется, недосягаемой вышине – гряда яйлы, похожая на застывший органный аккорд…

День начинался обычно так: около восьми из своего бунгало, сильно пригнувшись в низеньком дверном проёме, вылезал Лагута. Недолго пощурившись в сторону уже поднявшегося над морем солнца, он спускался в кустарник, где справлял малую нужду, а потом возвращался к хибаре и отворачивал для умывания кран. Если вода шла, он с наслаждением умывался до пояса, крякая, ухая и отфыркиваясь. Если воды в кране не оказывалось, он чертыхался, прибавляя что-нибудь вроде «проклятые хохлы, вредители, бандеровцы хреновы!», ─ и направлялся к душевой бочке, умываться из которой было крайне неудобно.

Вскоре, разбуженный звуками его жизнедеятельности, на пороге своей хижины показывался Евсин. Бунгало, хижина, халупа, развалюха – все эти клички применялись ими по настроению к своим более чем скромным жилищам, которые представляли собою две одинаковые, близко друг к другу стоящие маленькие дачки, почти будки, сколоченные из досок и покрашенные в зеленоватый, подходящий к природе цвет. Единственная полутораспальная кровать в каждой будке была рассчитана либо на любовную пару, либо на подобных им невзыскательных одиночек. «Широко живу, не по средствам», ‒ шутил Евсин, имея в виду полуторную ширину своего ложа. При этом над его кроватью был укреплён придуманный им и изготовленный экспромтом лозунг «Аскетизм – светлое будущее всего человечества». Так он иронизировал над спартанскими условиями их здешнего отдыха.

Евсин следовал маршрутом Лагуты – вначале в кусты, затем к крану, или же к душевой бочке. Лагута тем временем успевал приступить к кухонным хлопотам: кипятил воду, заваривал в большом термосе кофе, доставал из холодильника яйца, сливочное масло, пакет молока, промытую ещё с вечера, замоченную в миске и хорошо уже разбухшую гречу. Иногда это же делал и Евсин, но чаще всё же Лагута, не только не чуравшийся кухонных дел, но до них почти охочий.

Кухня только называлась кухней, а на деле была просто терраской под тентом, где стояли холодильник, тумбочка с газовой плитой на две конфорки, в тумбочке посуда, и рядом квадратный обеденный стол с тремя к нему стульями. До кухни нужно было подниматься по узенькой каменистой тропинке между олеандрами и лавровым кустарником. И вообще здесь ко всему необходимо было подниматься или же спускаться, потому что местность представляла собою крутой горный склон, который в свою очередь представлял собою весь здешний берег. Даже их убогие прибежища стояли не на равной высоте – Лагута жил примерно на два метра выше Евсина.

Чуть выше Евсина с Лагутой прятались в южной зелени ещё три похожих домишки, а выше всех дачных домишек стоял настоящий каменный двухэтажный дом, в котором жили хозяева этого нелегального пансионата, сдающие домишки приезжим непритязательным «дикарям».

В этом сезоне, несмотря на установившуюся чудную погоду, отдыхающих было немного, существенно меньше, чем в прошлые годы. Два из пяти здешних домиков, увы, пустовали, вызывая своею необитаемостью грусть и печаль обитателей верхнего каменного дома. Сине-бело-красные флаги вместо упразднённых желто-голубых на флагштоке поселковой управы, безусловно, радовали души и взоры местных домовладельцев, но последовавшие ответные действия обиженных властей соседнего государства нехорошо отразилась на посещаемости полуострова и, кстати, на водоснабжении.

Евсин, бывавший на полуострове ещё ребёнком, с родителями, помнил, что с водой здесь было трудно во все времена, и нынешнее время, по его словам, ничем от прошлого не отличалось. А вот Лагута кипятился, возмущался и грозился проклятым хохлам, хотя тоже не был новичком в Крыму, и знал прекрасно о природной безводности Крыма. Евсин иронизировал над горячностью своего сотоварища:

‒ Вы, Лагута, кажетесь мне большим россиянином, чем я, россиянин. Это ведь я должен возмущаться хохлами и желать им всяческих неприятностей. А вы – минчанин, белорус, вам следовало бы им сочувствовать, ведь вы этнически куда ближе к ним, чем, например, я.

‒ Чепуха! – возражал пассионарный минчанин, – Ни черта я им не ближе. Это вам так кажется от вашей непросвещенности. Вы просто Беларуси и белорусов не знаете. Мы – русские, такие же, как вы, может, даже ещё русее. Одно уже наше самоназвание за себя говорит. Никакого отношения к хохлам мы не имеем. Вы скажете: у нас даже язык свой есть. Есть-то он есть, да никто им по-серьёзному не пользуется. А у черемисов, у мордвы, у коми, у чувашей, у пермяков, у них, что, нет языка? Но они себя русскими называют, а чуваши они только у себя дома, для соседей и родственников. Вот татары, это да… Татары и здесь себе на уме, и у вас они ещё тот народец…

Евсин мягко останавливал его:

‒ Знаете, давайте не будем, а то этак мы далеко можем зайти. Национальный вопрос, это ведь такая штука… Я имею в виду, когда говорят про других. А про себя вы, конечно, можете сколько угодно, это не возбраняется.

‒ Ну, спасибо, ‒ саркастически благодарил Лагута, ‒ спасибо, что разрешаете хотя бы про себя говорить. А ведь могли бы запретить и это, поскольку я сейчас на вашей территории, на воссоединенной, обретенной, вновь рожденной и так далее, по списку. И молодцы вы, что сумели воссоединиться, завидую, честное слово, завидую…

Евсин улыбался, его забавляла неумеренная горячность и великорусская устремленность белоруса Лагуты. Нравился ему и сам Лагута, и в душе он был доволен, что они оказались с ним в одном месте и в одно время, хотя и по чистой случайности.

Из трёх верхних «бунгало» занято было одно, и занимала его некая особа женского пола, о существовании которой было известно только со слов хозяйки. Увидеть её нижним постояльцам всё не удавалось, по-видимому, ритм и образ её жизни не совпадал с образом жизни и отдыха нижних мужчин. На шутливый вопрос Лагуты, молода ли и хороша ли собою верхняя постоялица, хозяйка Любовь Александровна с готовностью сообщила, что упомянутая особа: а) москвичка; б) на вид лет тридцати; б) наружностью не то, чтобы красавица, но ничего, вполне пригожая; в) уходит рано утром, возвращается под вечер, где и с кем проводит время, неизвестно.

«Таинственная незнакомка», ‒ присвоили ей звание нижние постояльцы, но подкарауливать её, знакомиться и зазывать к себе на посиделки не пытались. Оба они были принципиальными противниками мимолетных курортных романов.

 

 

*   *   *

 

Узкая, едва заметная тропинка, известная только местным, да теперь вот ещё им двоим, вела их вниз, извиваясь между зарослями можжевельника. Можно было, конечно, выйти на удобную, цивильную лестницу, и по ней спуститься на ближнюю улицу посёлка с магазинами, кафешками и фруктово-овощными лавками, а с улицы вниз и дальше, к береговой полосе, к местному пляжу у скалы с романтичным названием Дева, а на пляже есть шезлонги, тенты, пиво, мороженое, пепси-кола и тому подобное. Но пляжи с шезлонгами и пепси-колой не интересовали Лагуту и Евсина, они были закоренелыми, убеждёнными дикарями, презирающими курортную индустрию и вообще курортную цивилизацию. Именно на этом пункте они и сошлись, и поняли друг друга, и стали вместе проводить здесь время, хотя прежде даже не были знакомы, просто их хибары оказались рядом. А вдвоём, конечно, веселее, да и безопаснее бродить по зарослям, лазать по скалам и нырять с камней в море.

Дни свои они по обоюдному соглашению проводили поочерёдно так: один день на море, в купании, загорании и исследовании незнакомых ещё берегов; следующий день в горной части, в лазании по тропам, тропинкам и горным уступам, в любовании панорамными видами «сверху вниз». Излюбленных туристами курортных мест вроде Ялты, Гурзуфа, Канатной дороги, Ласточкиного гнезда, Массандры, они избегали, зная, что там людно, шумно, да к тому же и недёшево.

Сегодняшний день был морской, а на завтра они запланировали подъём в горы. Настоящий подъём в настоящие горы. На конкретную вершину из гряды яйлы, по конкретной дороге конкретным маршрутом. Выше намеченной вершины подниматься будет уже некуда. Её покорение должно будет означать для них венец всего крымского отдыха, достижение прежде недостижимого, окончательный отрыв от суеты кофеен и шашлычных. Инициатором похода был, естественно, Лагута, а Евсин, вначале сомневавшийся и колебавшийся, в конце концов согласился.

Хотя они соседствовали, проводили вместе время, компанействовали уже вторую неделю, обращались они друг к другу почему-то на «вы» и притом по фамилии. Евсин мысленно так и считал Лагуту ‒ компаньоном, а не товарищем или приятелем.

‒ Неужели вы хотите вон туда?.. – озадаченно спрашивал Евсин, простирая ладонь к вздымающейся в синем небе волнистой стене яйлы. ‒ Это же так далеко и так высоко! Я не могу поверить, что туда можно дойти. И не просто дойти, а подняться, там ведь сплошной подъём, и притом очень крутой! ..

‒ У страха глаза велики, ‒ снисходительно объяснял Лагута, ‒ я тоже так вначале думал, но поговорил с местными, так они даже удивились моему сомнению. Ничего такого трудного там нет, обычная дорога серпантином, вполне проложенная и освоенная. Местные, оказывается, поднимаются туда, на плато, как на прогулку, под настроение. Вы не поверите – за грибами туда ходят, хотя я не представляю, какие там могут быть грибы, и ещё какую-то дикую ягоду там собирают.

‒ Какие такие местные вам это рассказывали?

‒ Да вон хоть Лёха, сын хозяйский. Он сам много раз поднимался туда, ходил той дорогой. И сама хозяйка подтверждает, да это и без них всем здесь известно.

‒ И сколько же туда идти, сколько он длится, этот подъём?

‒ Говорят, часа два на подъём, а спускаться легче, поэтому на спуск часа полтора, а то даже час. Ну, а сколько времени пробудем там, вверху, там и решим. Допустим, тоже часа два. Около шести часов на всю прогулку. Нормально. Правда, ведь?..

‒ Это, пожалуй, нормально. Мы так примерно и гуляем, часов по пять, по шесть вне дома.

‒ То-то оно! ‒ с энтузиазмом восклицал Лагута. – Приятная прогулка, и не более. Приятная и лёгкая. Только бы чрезмерной жары не было, хотя мне говорили, что чем выше поднимаешься, тем холоднее. Ничего, возьмём воды с собой, бутербродов… В конце концов назад повернём, если кому-то окажется не по силам…

«Кому-то», ‒ он имел в виду, конечно, не себя. Евсин это почувствовал, и был уязвлён. Ну, нет, не дождётся от него Лагута мольбы о пощаде в этом походе.

Таким образом, план на завтра был утверждён и подписан. А нынешний день, идеально погожий, как все последние дни, надлежало использовать для активных морских удовольствий.

Прежде всего нужно было решить где сегодня купаться, где провести очередной морской день. Хороших мест для вольного купания на здешнем берегу они открыли и уже опробовали немало. Окультуренный пляж у скалы Дева, пригодный для пенсионеров и малых детей, отпадал без обсуждения. А по ту сторону Девы начинались неосвоенные массовым курортником, но зато облюбованные опытными дикарями, места и местечки, уголочки, бухточки, скалистые уступы, махонькие пляжики между огромными валунами, попасть на которые можно только человеку с навыками скалолаза. Спустившись по отвесной сыпучей круче, рискуя при этом сорваться и грохнуться с многометровой высоты на камни, отважный дикарь оказывался на укромном, крошечном, но зато собственном галечном бережку. На час или на два, но – собственном. И тогда день можно было считать безусловно удавшимся, а купание и солнечный загар превосходными.

Сегодня они решили идти на «Ступени». Так они окрестили одно место, к которому не нужно было спускаться с кручи, но идти до него было не близко, и потому до него добирались только энтузиасты. Это легендарное место стоило самого дальнего перехода.

Много уже лет назад, ещё до распада великой державы, государство затеяло возведение на крымском берегу грандиозного санаторного комплекса. Строительство развернулось во всю ширь, средства на него были брошены, даже на глаз, непомерные. Нужно ведь было вначале преобразовать природу, приспособить каменистый крутой крымский берег к строительству, а затем и к использованию построенного. На протяжении километра весь берег был разворочен, разрыт и раскопан, превращён в стройку века. Вереницы самосвалов с гравием, десятитонные шаланды с грузом сухого цемента в пакетах, рычащая техника всех мастей и размеров – экскаваторы, бульдозеры, подъёмные краны, бетономешалки; армия суетящихся повсюду рабочих в спецовках и оранжевых касках, проектировщики, прорабы, бригадиры, целый городок вагончиков-бытовок… Даёшь ударные темпы строительства! Даёшь сдачу в эксплуатацию всесоюзной здравницы в установленный партией и правительством плановый срок!.. Ещё совсем немного, и победа строительной техники над крымской природой была бы одержана бесповоротно…

И вдруг всё остановилось и замолкло. Началась перестройка. Нет, не здесь, не на стройплощадке, а где-то там, в далёких политсферах, в мозгах государственных деятелей. Всё было переосмыслено и оценено заново. И в этой новой оценке недостроенной здравнице отводилось последнее место. А вскоре и это последнее место оказалось занято другой заботой, более насущной. Уехали проектировщики, прорабы, бригадиры; сняли свои оранжевые каски и спецовки рабочие, отъехали к себе домой самосвалы, перестали крутиться бетономешалки, легли на землю, а потом совсем исчезли башенные краны; рассосался городок из домиков-бытовок. Наступила тишина и полное безлюдье на десятилетия.

Но осталось то, что было так успешно начато и уже близко к завершению. Остался санаторский корпус в виде широко раскрытой книги в восемь этажей, тоннель, ведущий из корпуса к морю, и, главное, остался километр оборудованного под отдых берега с бетонной стенкой от осыпания, с волноломами, отлично подходящими для ныряния с них, лежания и загорания. И остались «Ступени», именно ступени – протяженное бетонное пространство уступами спускающееся от бетонной стенки к воде, прямо в воду. Евсин утверждал, что по таким вот каменным ступеням, поддерживаемые рабами, сходили в воду своих купален римские императоры.

Какое-то время на оставленном объекте содержалась охрана, предполагалось, видимо, когда-то его завершение, но пару лет спустя охране перестали платить жалованье, и она разбежалась. Началось расхищение госимущества. Время было дефицитное, а в домашнем хозяйстве пригодна была всякая мелочь. Да и строиться местные жители начали бесконтрольно и активно именно в эти безвластные годы. Так или иначе, а за пять лет из возведенного и почти уже сданного корпуса исчезло всё, что можно было отодрать, отрезать, отвинтить. К концу пятого года корпус представлял собою пустоглазую бетонную коробку, потемневшую от дождей и ветров, отсыревшую и на вид страшноватую. Корпус теперь не был интересен никому, а на волноломах, на галечных пространствах между ними и, особенно, на «Ступенях» обосновались приезжие дикари, прознавшие про это бесхозное, безнадзорное место и его полюбившие.

Лучшего места для пёстрой, расхристанной вольной публики, приехавшей в привычный и желанный Крым со всех концов бывшей империи, было и не сыскать. Здесь появлялись и нудисты, и индуисты, и нигилисты, и пацифисты, и живописцы, и бог ещё знает кто, благо места хватало на всех. Неподалёку начиналась территория какого-то пансионата, а при нём работал продуктовый магазинчик, так что при необходимости напитки и съестное можно было купить без отрыва от солнечных и морских ванн.

Мрачная махина заброшенного корпуса была видна издалека. Евсину она напоминала замок Дракулы из фильмов, он однажды попытался осмотреть его, начав с тоннеля, соединяющего корпус с набережной, но в тоннеле было так темно, так холодно и сыро, и к тому же так напакощено дикарями, сделавшими из тоннеля мусорную свалку и общественный сортир, что Евсин повернул назад, установив только, что обитатели восьмиэтажки должны были спускаться сюда на лифте, а затем уже пешком идти по длинному тоннелю к морю.

Нынче на «Ступенях» собралась, как всегда, разношерстная публика в количестве изрядном, но не настолько, чтобы берег выглядел многолюдным. Выше противоосыпной стенки стояли две оранжевые палатки, их обитатели, парни и девушки хиппового вида, сидели кружком внизу на первом уступе и распивали нечто из пластиковых стаканчиков. Семейка нудистов расположилась поодаль ‒ мама, папа, две девчушки, одна лет пяти, вторая года на два старше, с ними ещё пара взрослых мужчин, скорее всего земляков – все абсолютно голые, ничуть не стесняющиеся своей голизны, не стесняющиеся, главное, перед детьми, которые и сами, разумеется, бегали по ступеням голенькими.

На верхнем уступе, у стенки, сидело на подстилке неподвижное существо женского пола в жёлтой накидочке через одно плечо, вроде сари. Сидело оно в позе лотоса, держа на коленях ладошками вверх руки, устремив в морскую бескрайнюю даль остановившийся взгляд, должно быть, ничего не видя и не слыша. Волосы у милого создания были короткие, тёмные, личико вовсе не глупое, строгое, не так чтобы юное и вроде как отрешённое. Однако, по тому как покосилось отрешённое создание на проходивших мимо него Евсина с Лагутой, можно было заподозрить в нём неполную от всех земных дел отрешённость.

Трое мускулистых парней служивого вида, скорее всего, действительно служащих в одной из здешних частей, щеголяли рельефными торсами и бронзовым плотным загаром. Все трое были там и сям разрисованы татуировками, гуще других был разукрашен один из них – блондинистый крепыш с кривоватыми «кавалерийскими» ногами. Евсин не смог удержаться, подошёл и спросил разрешения поглядеть на тату ближе. Несомненно, парень был польщён, и разрешение дал с довольной улыбкой. Заулыбались и двое других. Спину парня украшал зависший в воздухе десантный вертолёт со свисающей из него верёвочной лестницей, брюшной пресс до самого пупка был захвачен двумя спецназовцами в шлемах, масках, с автоматами наизготовку, а выше, над обоими сосками стояли дугами, как бы охватывая соски сверху, некие надписи. «Пленных не берём», ‒ прочёл Евсин над правым соском и «Раненых не бросаем» ‒ над левым. Евсин спросил разрешения запечатлеть всё это на фото, но вот тут уже получил твёрдый отказ. Даже выражения лиц бравых парней сразу изменились со снисходительных на враждебные. Приятели сочли за благо поскорее отойти…

Расположившись на предпоследнем, ближе к воде, уступе (последний иногда захлёстывался волной), расстелив свои подстилки, они разделись до плавок. Лагута сразу пошёл в воду и, широко размахивая руками, поплыл, к выступающему в сотне метров от берега камню, а Евсин ещё постоял немного, любуясь шикарным видом голубой безбрежной дали впереди и грандиозной изжелта-серой, с зелёными вкраплениями, цепью гор позади. «Нет безобразья в природе, ‒ мысленно проговорил он. – Во всяком случае, в этой природе, в крымской». Но тут же он вспомнил где находится, на каком загубленном человеком участке природы, теперь уже бывшей, с этими волноломами, километровой бетонной набережной, этими осклизлыми бетонными уступами, бросил взгляд на торчащий из всего этого, словно мёртвый пень, замок Дракулы, представил на секунду, каким был этот берег до расправы над ним, и, чтобы не расстраиваться, не терять хорошего настроения, бросился вслед за Лагутой с нижней ступени в море.

Пока они резвились в воде, плавали наперегонки и ныряли по очереди с дальнего камня в синюю глубину, неподалёку от их места на том же уступе расположилась подошедшая новая компания, трое мужчин и одна женщина. Это были люди среднего возраста, не похожие на дикарей. Скорее всего, они отдыхали в соседнем пансионате, а на «Ступени» пришли в поисках экзотики и вольной обстановки. Мужчины тут же раскупорили бутылку «Севастопольского игристого», женщина выложила на бумажную тарелку персики и виноград. Компания была оживлённая и говорливая.

Лёжа на своей подстилке навзничь с раскинутыми для равномерного загара руками и закрытыми глазами, Евсин сквозь дремоту слушал жизнерадостную болтовню этих явно довольных своей жизнью людей. Несомненно, они были россиянами, как и он.

Женский голос жаловался с капризными интонациями:

‒ А я, знаете, даже немножко разочарована. Раньше едешь сюда вроде как за границу. Паспорт таможенники проверяли, багаж смотрели, спрашивали: а здесь у вас что?.. а здесь?.. Форма у них и у пограничников другая, кокарды с трезубцем. В Харькове менялы в поезд подсаживались, рубли на гривны предлагали поменять, говорили, что у них курс выгоднее, чем на Южном Берегу. И ведь правда, у них оказывалось выгоднее. Сюда приедешь, к ценам долго привыкаешь, всё кажется в десять раз дешевле, хотя на самом деле даже дороже. Ну, интересно же! А сейчас что? Всё то же, что и дома. Никакой романтики…

‒ Ну ладно, Лидочка, перестаньте, ‒ урезонивал её мужской голос, ‒ два дня как приехали, и уже подавай вам романтику. Будет, будет романтика, вон, глядите, сколько её вокруг, вон она!.. ‒ мужчина, должно быть, обводил рукой горизонт.

‒ А я не согласен, ‒ вставлял своё мнение другой член компании, ‒ Чего здесь было не такого, как в России? Пограничники и таможенники, да, были, но говорили по-русски как мы с вами. Приезжаешь – ни слова кроме как по-русски не услышишь. Все вывески по-русски, газеты в киосках все на русском, на других языках не «идут», спроса нет, мне киоскёрша говорила. Полисмены ихние все русские парни, они сейчас только форму поменяли, а на своих местах остались, я уверен. Нет, не чувствовал я никакой заграницы и тогда.

‒ Курица не птица, хохляндия не заграница, ‒ сострил первый мужской голос.

‒ Теперь-то, пожалуй, уже заграница.

‒ Да, теперь уже заграница. Теперь точно уже заграница, ‒ без иронии произнёс молчавший прежде третий мужчина.

‒ Ой, извини, тебе, наверно, неприятно… Ты ведь с Украины, верно?

‒ Я из Харькова. Но я русский… по матери. И всё равно, лучше не надо так говорить.

­‒ О-о, среди нас, оказывается, диссидент. Я и не подозревал.

‒ Да полно, какой он диссидент, наш человек, только живет за кордоном.

‒ А вы знаете, что диссиденты бывают трёх видов. Первый – досидент. Второй вид ‒ сидент. И третий – отсидент. То есть, уже отсидевший.

‒ Ха-ха-ха… ха-ха-ха!..

Острота, показавшаяся удачной, всех развеселила. Даже харьковчанин, похоже, не был против такого юмора. Но первый мужской голос решительно заявил:

‒ Всё, всё!.. Никакой политики с этой минуты, никаких диссидентов. Только солнце, море и вино. Лидочка, предлагаю тост за романтику, которой вам так не хватает, «Севастопольское игристое» так и играет в наших стаканчиках!..

«Севастопольское»… Севастополь… Это ведь опять политика. Никуда от неё, проклятой не денешься, даже на этом дикарском лежбище», ‒ с грустью подумал Евсин.

 

 

*   *   *

 

Главная улица посёлка, этакий малый нагорный бродвей, протянулась от автостанции до подножия горы Дельфин, самой высокой горы на всём здешнем побережье. Не увидеть гору было невозможно даже из других дальних посёлков, хоть по ту, хоть по другую сторону. Конечно, и в других посёлках имелись свои собственные достопримечательности и красоты, но такой горы, похожей на дельфинью изогнутую спину, точно не было нигде. Разве что всемирно знаменитый Аю-Даг мог потягаться с нею по своей открыточной красивости, и то лишь потому, что Аю-Даг спускался прямо в море, а Дельфин, увы, до моря не достал в своём стремительном броске. Несправедливость была налицо: Медведь (так переводится с татарского это название) нахально погрузился мордой в море, а Дельфин был отлучён от родной своей водной стихии. Местная легенда это как-то объясняла, но легенды сочиняются людьми, а горы на земле возникли раньше всех легенд и раньше всех людей.

Улица была перенасыщена торговыми, питейными, закусочными точками. Магазины, магазинчики, киоски, палатки, тележки, лотки, развалы и расклады прямо на каком-нибудь приступке, всё это наезжало и накладывалось друг на друга, создавало бесконечно протяжённый рынок, обойти который, увильнуть от которого у отдыхающего не было шанса. Остановись, зайди, купи, выпей, съешь, кричало всё вокруг, предлагало, убеждало, требовало, и взыскующим, неодобрительным взглядом провожало неподдающихся.

В татарских кофейнях дымились мангалы с бараньим шашлыком над рдеющими малиновыми углями, мигали завлекающие ламповые гирлянды, звучала из динамиков восточная музыка. Горы персиков, дынь, яблок, груш, абрикосов, винограда возвышались на каждом шагу, распространяя вблизи себя тот непередаваемый чудесный аромат, который издают лишь самые свежие, сегодняшним утром снятые с ветки спелые фрукты.

Сувенирами был заполонён весь посёлок и даже его окрестности. Всё было увешано и завалено поделками из можжевеловой древесины нежно-телесного цвета, кепочками и майками с крымской символикой, бутылочками и пробирками с ароматными эфирными маслами, платочками, сумочками, подушечками-саше с лавандовыми цветами и можжевеловыми опилками, солнцезащитными очками, значками, открытками и прочей милой ерундой, мимо которой невозможно было пройти безучастно.

Лагута в первые же дни их знакомства сообщил Евсину, что намерен увезти в свой Минск как можно больше можжевеловых поделок и эфирных масел. Он где-то прочитал, что древесина можжевельника обладает просто волшебными антисептическими и лечебными свойствами. Сам её аромат ему нравился чрезвычайно, казался чарующим и загадочным, а кроме того можжевеловая расчёска, в отличие от пластмассовой, будет не просто безопаснее для волос, но даже полезна. Своими светлыми слегка волнистыми волосами Лагута очень дорожил, ухаживал за ними как мог, регулярно мыл голову мылом «Детское», а расчёсывал их только деревянным гребешком из можжевельника. На замечание Евсина, что можжевельник растёт где угодно, и даже в Сибири, а эфирные масла можно купить в любой аптеке любой части света, снисходительно разъяснял, что в Крыму всё особенное – и можжевельник особенный, и прочие растения, и добываемые из растений прямо здесь, в Крыму, эфирные масла, всё здесь особенного качества. Не согласиться с этим было трудно, всё в Крыму благоухало и цвело не как в других известных Евсину краях и местностях.

За две недели отдыха Лагута успел уже закупить с десяток разных расчёсок и гребней, ручных валиковых и шариковых массажёров, подушечек с можжевеловыми опилками, а также полдесятка пузырьков с различными эфирными маслами. На вопрос зачем ему так много, объяснил, что ароматы долго не хранятся, древесина выдыхается при пользовании, теряет свой лечебный дар, но если часть покупок хорошо упаковать, ему их хватит года на два, на три. А что будет через год или два, приедет ли он сюда ещё, кто же знает…

Возле автостанции толпились зазывалы, предлагающие только что высадившимся из автобуса немногочисленным дикарям свои самопальные дачки и мини-отели. Дикари, которых зазывалы обступили и старались каждый перетянуть на свою сторону, привиредничали, тщательно выспрашивали: сколько минут идти отсюда?.. сколько идти оттуда до моря?.. есть ли холодильник и микроволновка?.. есть ли душевая с водогреем?.. можно ли приводить гостей и застольничать?.. и, разумеется ‒ сколько стоит?..

Компаньоны купили на рынке вблизи автостанции винограда, абрикосов, зелени, связку красного крымского лука. После рынка зашли в булочную и там взяли свежего, будто только из печи, пшеничного хлеба, а также пряников к чаю. Народу на «бродвее», на всех рынках и во всех магазинчиках было умеренно, без толчеи. Лагута останавливался возле каждого сувенирного лотка, присматривался, выискивая что-нибудь новое и интересное. Евсин под его влиянием купил у милой, совсем юной девчушки расчёску из можжевельника, хотя не очень верил в её лечебность и антисептичность.

У одного лотка возникла ссора между покупателем и продавцом. Наверняка из-за цены или изъяна купленной безделушки, подумал Евсин, и подошёл к бранящимся, вокруг которых уже начали собираться зеваки. Недовольным покупателем была женщина непривычного вида – коротко стриженая, облаченная в какую-то обертку желтоватого цвета, наподобие хламиды или индийского сари. Где-то Евсин уже видел эту своеобразную женщину, вполне ещё молодую, но явно не двадцатилетнюю.

К своему удивлению, Евсин понял, что покупательница упрекает продавщицу за изображенный на передней стенке её лотка жёлто-голубой украинский флаг. Продавщица, немолодая, сурового вида тётенька, с решимостью отбивалась.

‒ Ничего я не пропагандирую. Идите себе куда шли, если покупать не собираетесь. Приедут тут и скандалят. Из Москвы, небось, такая активная.

‒ А вы права не имеете. Это символика националистического антироссийского режима. Хотите, чтобы я позвонила куда следует?

‒ Давайте, звоните, если больше делать нечего. У меня всё законно, я не нарушаю. Звоните на здоровье!

Из-за соседнего лотка вышла другая женщина-продавец и принялась улаживать конфликт. Совершенно очевидно, ей, как и всем здесь торгующим, не хотелось никаких звонков и никаких проверок чего-либо.

‒ Послушайте, это ведь не её прилавок, она только товар продаёт. Вы думаете, наверно, что мы здесь все предприниматели, что всё это наше, да? Да нет, что вы! Наняли нас, вот и торгуем. А тумба эта здесь бог знает сколько лет стоит, вот флажок и остался от какого-то хозяина. Мы подскажем, мы его закрасим.

‒ Вот и закрасьте, давно было пора закрасить.

-‒ Так ведь никто не обращал внимания…

Стриженая особа в сари обвела взглядом собравшихся, словно ища у них поддержки. Большинство просто не понимало, из-за чего возникла буча. Евсину показалось, что женщина задержала на нём вопросительный взгляд: а вот вы, мужчина, что думаете об этом, права я или нет?.. А может, это ему просто показалось… Женщина, по-видимому, не вполне удовлетворённая достигнутым, постояла ещё немного и пошла дальше вдоль рядов. Зеваки тоже стали расходиться, обсуждая инцидент, кто с усмешкой, кто с недоумением.

Лагуте бдительность экзотической незнакомки пришлась по душе.

‒ Боевая дамочка, притом с активной гражданской позицией, ‒ не то шутя, не то всерьёз, определил он её. – Странновато выглядит, но здесь это в порядке вещей. Я даже подумал: подкатиться что ли к ней, знакомство завести?..

‒ Заведёте, будет у вас такая возможность. Она на «ступенях» бывает, там медитирует. Я вспомнил, мы сегодня утром там её видели. По-моему, я не ошибся.

‒ Эх, я бы непрочь помедитировать с такой феминой наедине где-нибудь в укромном местечке.

‒ Вы говорили, что это против ваших правил на курорте.

‒ Я же сказал: помедитировать. А вы что сразу подумали в силу вашей безнадёжной петербургской развращённости?

Лагута был мастером таких юморных изворотов. Евсин только рукой махнул, и нагруженные покупками компаньоны двинулись дальше. Кончался день, пора было домой, к своим бунгало, там готовить ужин, отдыхать, слушать по радио новости, читать перед сном, а назавтра предстояло героическое восхождение, о котором Евсин думал с небольшим сомнением, а Лагута с энтузиазмом.

Дома они долго и с наслаждением мылись по очереди под душем из бочки. Потом неспешно ужинали молодым отварным картофелем, омлетом и помидорами, щедро посыпав всё это мелко покрошенным красным луком и душистым укропом, полив густым, словно сироп, домашним подсолнечным маслом. Бутылка столового белого «Инкерманского» тут была вполне уместна, и стаканы их наполнялись и осушались неоднократно.

С кухонной террасы открывался безупречно живописный вид во все стороны: впереди безбрежное, уже поблекшее к исходу дня, море, справа изогнутая в прыжке горбатая спина горы Дельфин, за которую только что опустилось уже невидимое отсюда, но ещё действенное, солнце; позади – подсвеченная укрытым от глаз солнцем гряда крымской яйлы, цель их намеченного на завтра похода; слева в смутной угасающей дали похожие на сказочный замок зубцы Ай-Петри и начавшие уже зажигаться огни соседних прибрежных посёлков. Загорелись уже и звёзды в светлом пока ещё небе, а какие здесь звёздные ночи при чёрно-бархатном небе в россыпи бриллиантов, они уже знали, и всё же не смогли ещё привыкнуть к этой мистической южной ночной красоте.

‒ Читаете сейчас что-нибудь? ‒ поинтересовался Лагута, расслабленно откинувшийся на стуле, потягивавший из стакана «Инкерманское» и обкусывающий с косточки абрикосовую мякоть.

‒ Вы не поверите, читаю «Бегущую по волнам». Конечно, читал её в юности, сюжет хорошо помню, но здесь воспринимается совсем по-другому. Понимаете, всё там описанное, всё здесь и происходило. Все эти Лиссы, Гель-Гью, Зурбаганы, всё это – Керчь, Феодосия, Алушта, Ялта. Даже не по себе становится, как начинаю думать об этом. И сама эта повесть какая-то загадочная, нереальная. Я лично ценю её выше «Алых парусов».

С книжками для чтения им повезло. В санатории, где работала сестрой-хозяйкой их Любовь Александровна, прежде была неплохая библиотека для пациентов. С началом перестройки библиотека попала под «оптимизацию», и была упразднена. Книги подлежали реализации или передаче в другие библиотечные фонды. Реализовать, то есть, продать, их не удалось, принять их к себе другие фонды не смогли, поскольку сами подверглись оптимизации. Тогда начальство объявило: забирайте книги кто угодно и сколько хотите. Но и тогда библиотечное помещение освободилось не тотчас, книги разбирались без ажиотажа. Помещение же было нужно, чтобы разместить в нём новомодную придумку ‒ видеосалон.

Любовь Александровна мобилизовала двоих своих сыновей и дочку, и все вместе они натаскали домой сумками полный высоченный шкаф художественной литературы. Кстати, и сам шкаф был санаторского происхождения, и многое другое в обиходе этого семейства, вплоть до кастрюль, тарелок, ложек и казённых полотняных простыней, на которых блаженствовали Лагута и Евсин. По этому поводу Лагута не удержался и высказался:

– Не знаю, какая она там сестра, но здесь хозяйка она хорошая.

По словам сестры-хозяйки, она сумела перетащить к себе приблизительно третью часть всей санаторской библиотеки. На вопрос, зачем они забрали столько книг, женщина объяснила: «Просто жалко стало. Их бы выкинули, наверно, в макулатуру сдали бы по весу. А я человек прежнего воспитания, я привыкла считать книгу ценностью и культурным наследием». И сама хозяйка, и её семейство в этот шкаф почти не заглядывали, но своим постояльцам позволяли брать книги в любом количестве на всё время отдыха. Конечно, это было превосходно, если не считать того, что на титульном листе каждой книги красовался синий штемпель санатория и инвентарный номер. Приглядевшись, можно было найти санаторский штемпель и на постельном белье постояльцев.

Ну, а в помещении библиотеки, где когда-то жили книги, вскоре закрутились видеокассеты и замельтешили на экране телевизора «Звёздные войны», «Танцор диско», «Рэмбо», «Терминатор», «Кошмар на улице Вязов», «Индиана Джонс»…

‒ А я «Севастопольские рассказы» читаю, ‒ сообщил Лагута. – Вот это чтение, я вам скажу! Думаете, я их впервые читаю? Я их уже раз в пятый, или даже в шестой, перечитываю. И это тоже прямо здесь было, совсем рядом. Подняться на трассу, сесть в маршрутку, и через час ты на месте. Вы в Севастополе бывали? Сколько раз?.. Два?.. В Крым самолётом прилетаете, конечно?.. А я приезжаю только поездом через Севастополь, специально, чтобы ему вначале честь отдать, а потом уже на Южный Берег отдыхать. Исторический Бульвар, здание Панорамы, Четвёртый бастион, где Лев Толстой служил, Графская пристань, Малахов курган… У вас в душе ничто не просыпается при этих названиях?

‒ Просыпается, просыпается… Мы с вами уже говорили на эту тему. Вы всё указываете на то, что вы в армии служили и технарь по профессии, а я отделался военной кафедрой в вузе, да притом гуманитарном. Я признаю, что Севастополь город русской славы и всё такое. Но изгонять оттуда Украину было не обязательно. Флот сейчас уже военного значения не имеет, да и сам город тоже. Это просто памятное место, реликвия, красивый городок у моря. Украина тоже в него немало вложила и, в конце концов, украинцы за него во всех войнах воевали, как и русские.

‒ Да что вы говорите! ‒ Лагута картинно всплеснул руками. – Украинцы воевали? Может, государство Украина воевало? Может, ещё древние укры Севастополь и основали?.. Вы на Малаховом кургане бывали?

‒ Бывал, конечно.

‒ Стелу там помните? Ну, памятник такой там стоит, вроде надгробия, с крестом…

‒ Н-н… не знаю. Кажется… нет, не помню.

Лагута пристально поглядел на него. Взгляд Лагуты говорил: «Как можно побывать на Малаховом кургане, и не знать этого памятника? Скорее всего, вы на кургане не были, а возможно, не были и в Севастополе…» Евсин в Севастополе и на кургане был, но памятника почему-то не запомнил.

‒ Эх, вы, а ещё россиянин. Так вот, этот монумент установили вскоре после окончания Крымской войны. Установили совместно русские и французские власти. И знаете, что на нём высечено, какая надпись? Я помню наизусть, дословно. Там написано: «Памяти воинов русских и французских, павших на Малаховом кургане при защите и нападении 27 августа 1855 года». Обратите внимание: русских и французских. И ни единого слова про украинских. Обидно, правда же? Забыли упомянуть воинов незалежной.

‒ Да полно вам ёрничать, всех тогда русскими называли. И вообще, я ведь не возражаю.

‒ Потому что возразить тут нечего. Я вам, россиянам, завидую за вашу такую историю, за то, что имеете такую страну. А вам это, похоже, до фонаря, вы не чувствуете.

‒ Не преувеличивайте, я чувствую, и мне вовсе не до фонаря.

‒ Хорошо, если так. Но я же вижу, что вы по убеждениям либерал, капитулянт, прозападный уклонист.

‒ А вы, я вижу, русский националист с имперскими замашками, хотя и белорус.

Такие небольшие стычки с обоюдными уколами случались между ними то и дело, но до размолвки никогда не доходило. Евсин в глубине души был убеждён, что оба они в чем-то правы и одновременно в чём-то заблуждаются.

‒ Во сколько завтра выход и во сколько просыпаться? – изменил Евсин тему.

‒ Спим как обычно, спешить некуда. Выйдем, я думаю, часов в десять, вернёмся, самое позднее, в пять или даже в четыре. Одеваемся обыкновенно: шорты, футболка, на голове кепочка, на ногах кеды. В сумках подстилки для отдыха и бутылки с водой, всё как всегда, только плавки не нужны, мы не на море собрались. Ну, и другую свою мелочь, если какая нужна, прихватите. И, кстати, хорошо, что напомнили об этом, я хотел с Алексеем ещё раз переговорить, маршрут узнать во всех подробностях. По-моему, он дома, я пойду, схожу…

Лагута поднялся и зашагал вверх по тропинке к двухэтажному дому, а Евсин отправился в свою лачугу читать на сон грядущий, и, возможно, дочитать сегодня, «Бегущую по волнам».

Он и вправду не смог отложить книгу до завтра, несмотря на позднюю уже ночь, и дочитал повесть до конца. Закрыв книгу, он поднялся с постели, вышел из бунгало и долго стоял, всматриваясь в море, хорошо различимое, несмотря на чёрную ночную темноту. Небо было такое звёздное, что, казалось, луна сейчас была бы лишней. Тишина вокруг была не полной, где-то вверху по трассе с урчанием шла машина, с берега, где гнездились летние кафе, звучала музыка, в кустах время от времени начинали стрекотать цикады. Тёплый воздух был насыщен ароматами лавра и можжевельника, густо растущего по всему здешнему склону.

На мгновение ему причудилось, что он не Евсин, а Гарвей, рядом с ним его Дэзи, а с моря слышится приветный голос Фрези Грант: «Добрый вечер! Добрый вечер, друзья! Не скучно ли на тёмной дороге? Я тороплюсь, я бегу…»

 

 

*   *   *

 

Третий час уже они шли и шли непонятно куда, а вершина, которую взял за ориентир Лагута и которая была целью их восхождения, как была в начале далеко и высоко, так и оставалась точно там же – в вышине и в далеке. Изменился только её вид, теперь она была не так похожа на обрывистый каменистый бугор, но скорее на высохший и обветренный череп какого-то динозавра. Конечно, сама вершина не изменялась, поменялся угол зрения, и он не просто поменялся на другой, он менялся каждые четверть часа.

Дорога (если называть это дорогой) тоже менялась каждые четверть, или чуть больше, часа, и всегда неожиданно и непонятно по какой причине. То она была широкой и укатанной, словно освоенный сельский просёлок, то сужалась до ширины тротуара, где разминуться только двоим, то становилась тропинкой, по которой идти нужно было гуськом, то снова раздавалась вширь, и на ней, ни с того, ни с сего, непонятно откуда, ясно виднелись следы автомобильных шин.

Главное, от чего можно было придти в отчаяние, это пресловутый крымский серпантин, удлинявший путь наверх втрое, впятеро, а может и вдесятеро. В первые полтора или два часа они действительно шли вверх, и это было по крайней мере заметно. Но затем дорога завернула резко вправо, и они долго шли параллельно хребту, разве что с чуть заметным подъёмом. В этом направлении они шли, шли, и начинали уже думать, что ошиблись, вышли не на ту дорогу, нужно поворачивать назад. Однако, повернуть им не пришлось, раньше них повернула дорога – повернула резко влево и немножко вверх, и они пошли опять же вдоль хребта, но в противоположном направлении. И снова подъём был неощутимым, почти символическим. Спустя четверть часа последовал поворот опять вправо, затем влево, затем вправо… А вершина всё не приближалась, и хребет тянулся в вышине такой же недосягаемый, как и вначале. Было ощущение, что они топчутся на одном месте, имитируют повороты куда-то без всякого смысла и без результата.

‒ Где же ваши два часа на подъём? Где ваш хозяйский Лёха, который дорогу вам объяснял? – саркастически вопрошал Евсин. – По вашим словам, мы уже должны были быть вон там, парить над всем миром, возлежать на своих одеяльцах и гордиться достигнутым.

Лагута хмурился, молчал и только озабоченно поглядывал то вверх, на злосчастную крутизну, то по сторонам, словно старался понять, в чём причина их трудностей.

Последний час они шли молча, цепочкой, и в такой последовательности: первопроходцем Лагута, за Лагутой метрах в пяти – Ая, замыкающим с таким же интервалом Евсин.

Вскоре после начала подъёма Лагута объявил короткий привал, во время которого с помощью раскладного ножа смастерил две тросточки наподобие посохов, как объяснил он, для удобства, но более для солидности, чтоб они были похожи на опытных путников. Ая от предложенной ей палки решительно отказалась, и Лагута передал её Евсину, который мысль о посохах вполне одобрил и признал необходимость походить на опытных бродяг. И очень скоро палки показали свою пользу. Когда они проходили мимо предгорного хутора, к ним с рычанием подбежали две громадные кудлатые собаки. Не похоже, чтобы собаки имели намерение их искусать, но вид выставленных в их сторону палок сделал собак ещё миролюбивее, и они скоро отстали. Из дома, охранявшегося этими лохматыми псами, так никто и не вышел, но когда они миновали хутор и подошли к небольшому полю, возделанному и уже взошедшему чем-то, на поле увидели работающих людей. Несомненно, это были люди с хутора.

‒ Татары, ‒ определил Лагута. – Красный лук выращивают на продажу. Луковая плантация здесь у них. Деловые люди, понимаешь ли, своего не упустят. Те ещё куркули…

Прозвучало это у него не то, что осуждающе, скорее снисходительно. Евсин подумал, что вчера они с Лагутой как раз купили связку этого красного сладкого лука, и уминали его с наслаждением. Он лично только спасибо сказал бы любому, кто вырастил для него такой лук.

Когда пошёл уже крутой подъём, навстречу им попалось стадо коз. Его сопровождал немолодой татарин и при нём кудлатая собака, в точности такая, какие были на хуторе. Татарин с интересом поглядел на них и поздоровался кивком головы, пробормотав что-то, надо полагать, приветственное. Собака пробежала мимо, поглядев с неодобрением и подозрением, но голоса не подала. Козы, двигаясь плотной кучей, отрывисто блеяли. Дорога после них была усеяна катышками помёта.

Стадо чем-то заинтриговало Аю. Она остановилась и долго смотрела вослед удаляющемуся блеющему сообществу. Потом они двинулись дальше, шли сложившейся уже растянутой цепочкой во главе с Лагутой, и Евсин теперь смотрел в спину Ае. Он всё никак не мог привыкнуть к тому, что она идёт с ними. Также он не мог понять, зачем она идёт и кто она вообще такая. Это был сюрприз, какого не предусмотрел никто из компаньонов.

 

 

*   *   *

 

Нынешним утром они проснулись непозволительно поздно. Виною тому были книги: Евсин дочитывал «Бегущую по волнам», Лагута не смог оторваться от третьего «Севастопольского» рассказа Толстого, самого продолжительного из трёх, и по своей продолжительности являющегося скорее нормальной повестью. В результате Лагута проснулся в десятом часу, когда Евсин всё ещё скользил по ночным тёмным волнам, держа за руку романтическую невесомую Фрези Грант.

‒ Полундра! Подъём! ‒ заорал Лагута, тарабаня кулаком по дощатой двери евсиновской халупы.

‒ Что?.. что?.. где?.. почему?.. ‒ ошалело бормотал Евсин, выглядывая из приоткрытой двери и щурясь на свет.

‒ Потому что заспались, ‒ пояснил Лагута таким недовольным тоном, точно заспавшимся был один Евсин.

Спустя минуту Евсин вышел из бунгало уже проснувшийся, успевший натянуть шорты и посмотреть на часы.

‒ Так что, ‒ обратился он компаньону, ‒ поход, выходит, отменяется?

‒ Ещё чего! ‒ буркнул Лагута. ‒ Ничего страшного, выйдем попозже. Допустим, в одиннадцать. По-моему, мы хозяева своему времени.

Необходимо было ещё окончательно проснуться, умыться, побриться, приготовить завтрак, позавтракать, уложить в походные рюкзачки вещи, не забыв никакой мелочи, одеться и обуться, причем сделать всё это без суеты, без спешки, каковая никогда не доводила до добра. Полутора часов на всё это должно было хватить.

Случилось нечто, от чего им не хватило и двух с половиной.

В десять с чем-то завтрак был готов, им оставалось лишь усесться за накрытый стол и с аппетитом поглотить его, как вдруг… Одновременно они оба повернулись на шум чьих-то шагов… и замерли с протянутыми уже к тарелкам ложками.

Перед ними в какой-то почти балетной застывшей позе стояла и внимательно их разглядывала вчерашняя коротко стриженая брюнетка в жёлтой восточной накидке через одно плечо. Безмолвие висело с полминуты.

Евсин пришёл в себя первым:

‒ Это… вы… вы… к нам?

Строгое выражение лица женщины не изменилось, как не изменилась её поза. Она как бы раздумывала. Наконец, подтвердила.

‒ Я к вам. Именно к вам.

‒ А… к кому конкретно? – довольно глупо спросил он.

‒ Я конкретно вас помню, – сообщила она и изменила, наконец, позу на более естественную. – Вы вчера на рынке были, сувениры покупали. Из можжевельника расчёску, кажется.

‒ Мы оба вчера были на рынке, – вступил в разговор Лагута. – Я вас видел. Мы оба вас видели (и даже обсуждали, мог бы он прибавить, но благоразумно промолчал). Так всё-таки, скажите кто вам нужен и как вы здесь оказались?

‒ Я здесь живу. Отдыхаю, как и вы.

Лагута в озарении всплеснул руками:

‒ Бог ты мой, так вы и есть та самая загадочная квартирантка, невидимка из верхних домиков, москвичка?

‒ Вижу, мне и представляться не нужно. Насчёт загадочности не уверена, я на загадочность не претендую. Остаётся только познакомиться. Меня зовут Ая. Две буквы – А и Я, без И краткого в середине.

‒ Самое короткое имя из всех мне известных, ‒ прокомментировал Лагута.

‒ Или самое длинное, ‒ возразила она. – Между А и Я весь русский алфавит. Так что у меня имя одновременно и самое короткое, и самое длинное. Можете обращаться ко мне и по первому, и по второму варианту.

Непонятно было по её лицу и тону, шутит она или говорит на полном серьёзе. Евсину с Лагутой не оставалось ничего другого как назвать ей свои имена.

‒ Да вы присаживайтесь, – спохватился Евсин. – здесь как раз три стула… И… да вы, наверно, кухней хотели воспользоваться?

‒ Я этой кухней не пользуюсь, мне хозяйка свою предоставила, в доме, цивилизованно. Я по другому вопросу. Алексей сказал, что вы собрались в горы, на самую вершину. Он вам объяснил дорогу, и вы идёте сегодня утром, сейчас. Это верно, вы идёте?

‒ Вроде как идём… ‒ не очень уверенно ответил Евсин и посмотрел на Лагуту.

‒ Ну, да, мы идём… ‒ подтвердил Лагута, тоже не слишком уверенно, не понимая, для чего такой вопрос от этой дамы.

‒ И замечательно. Я – с вами. Если вы не возражаете, конечно.

Снова повисло молчание. Евсин смотрел на Лагуту, Лагута – на Евсина. Молчать слишком долго было по меньшей мере невежливо.

‒ А как мы можем возражать? ‒ уклончиво ответил Лагута. – Горы, они общие, туда можно всем. Дороги и тропинки тоже не нами проложены, по ним все ходят, никому запрета нет. В Крыму свобода для туристов, слава создателю, полная.

‒ То есть, я для вас третий – не лишний?

Лагута колебался, не придумав ещё, как выйти из странного положения. Странная женщина создала для него и для всей задуманной экспедиции странное положение.

‒ Да нет, конечно! ‒ разрешил затруднение Евсин. – Никакой вы не лишний. Бог троицу любит. Вот позавтракаем, и выходим. Вы уже готовы?

Оказалось, она вовсе не готова. У неё не готов ещё завтрак. Она его ещё не принималась готовить. Кроме того, ей необходимо совершить ряд неких гимнастических упражнений, чтобы весь день затем быть в хорошей физической форме. Ну, и сверх того ещё несколько чисто женских небольших мероприятий. Она надеется, мужчины отнесутся к этой небольшой задержке с пониманием. Как только она будет полностью готова, она сразу даст им знать, сама зайдёт за ними. Сколько ей понадобится времени?.. Ну, час, возможно, полтора. Она будет стараться уложиться в один час. Какая у неё одежда есть и, главное, какая обувь для похода в горы? Всё, что есть, оно – на ней, другой одежды, другой обуви она не имеет и не признаёт.

Компаньоны озадаченно разглядывали шёлковую жёлтую обёртку её стройного, надо признать, тела и золотистые тонкие ремешки сандалет на изящных, также следует признать, ножках с розовыми лакированными ноготками. Попытки объяснить ей непригодность такой обуви для каменистых горных троп не увенчались даже частичным успехом.

‒ Что это за такое существо и зачем оно нам? ‒ тихо проговорил Лагута, провожая растерянным взглядом удивительную Аю, удалявшуюся от них к себе вверх по тропинке.

‒ Вчера вы на неё глаз положили, вот вам и шанс.

‒ Так то вчера, сегодня у меня другой резон. Мы с вами в горы собрались. Зачем нам такая обуза, скажите на милость?

‒ А как мы могли отказать ей, под каким предлогом? Некрасиво было бы, не по-мужски. К тому же как-никак мы соседи. Но что за имя такое странное – Ая?

‒ Да какая она, к чертям, Ая! Она Вера или Надя, или Света, уверен на сто процентов, а эту Аю себе для понта придумала, чтобы таким идиотам как мы в глаза дым пускать. И ведь это ей удалось, надо сказать!

‒ Не расстраивайтесь, Лагута, женское общество украсит нашу маленькую компанию, а ваш суровый нрав может смягчить.

‒ Ох, чует моё сердце, раньше полудня мы отсюда не выйдем, ‒ удручённо предсказал Лагута.

Точно так и получилось: они вышли только в полдень. Но зато – втроём…

 

 

*   *   *

 

От хозяйского двухэтажного дома они вышли на последнюю, самую верхнюю, улицу посёлка, которая, естественно, называлась Нагорной, от неё дальше, выше, узенькой тропинкой через можжевеловый кустарник – на трассу, скоростную современную дорогу между Севастополем и Ялтой. Там у перехода через трассу Евсин заприметил редкое здесь дерево с цветами необыкновенного вида и чудесного запаха – ленкоранскую акацию. Цветы её в виде пушистой метёлочки нежно-розовой окраски издавали аромат, напоминающий амбре сандалового дерева, или по крайней мере тонких дорогих духов.

Не дотянувшись, он подпрыгнул и сумел сорвать одну из этих высоко растущих метёлок. Вдохнув её бесподобного аромата, галантно поднёс цветок Ае. Та приняла цветок, понюхала, сказала: «Да, приятный запах», ‒ но и только. Немного времени спустя, он обратил внимание на то, что цветка у неё уже нет. Вернее всего, она его вскоре бросила.

Вверх и вверх извилистой петляющей тропой через заросли можжевельника, низкорослого сосняка и карагача. И вот перед ними долина, сбегающая полукругом к морю, наполненный зеленью амфитеатр, с вершины которого виден крутой изгиб залива. На этом склоне им открылись заросли лаванды.

‒ Эх, остановиться бы, нарвать бы для засушки! ‒ сокрушался Евсин. – Ведь это трава целебная и аромат у неё целебный!

Останавливаться было нельзя, лишнего времени у них не было. Евсин нарвал на ходу малый букет и положил в свой рюкзачок. Преподносить цветы даме в этот раз он не стал.

К удивлению компаньонов, женщина шла по каменистым тропам наравне с ними, уверенно, без остановок у препятствий, каковых попадалось достаточно. То и дело Лагута, срезая угол, начинал карабкаться почти на четвереньках по крутому склону, и она беспрекословно следовала за ним, тоже карабкалась, причем это выглядело у неё почти грациозно.

Сандалии на её загорелых ножках пока что выдерживали все испытания, свой жёлтый балахон она перетянула в талии пояском того же цвета, отчего талия наконец обозначилась, и оказалась если не осиной, то приближенной этому женскому идеалу. С собою у неё был полотняный расписной мешочек вроде торбы, а что было в том мешочке, что она взяла в дорогу, этого мужчины деликатно не спросили.

Срезая очередной виток замысловатой каменистой тропы, они взобрались на большой плоский бугор, и неожиданно оказались перед чугунной оградой. За оградой виднелись низкие постройки нежилого вида, похожие на больничное или научное заведение. Башня с куполом в виде двух раздвижных полушарий сразу всё прояснила – обсерватория. Пройдя вдоль ограды, они повернули за угол, и вышли к закрытым воротам, каменные столбики по бокам которых выглядели внушительно и официально. Лагута подошёл к вывеске на правом столбике, всмотрелся в неё, и тут же издал возглас изумления. Двое других приблизились и прочли: «СССР. Академия наук СССР. Всесоюзный НИИ астрофизики и астрономии. Крымское отделение». А вверху над этим текстом – герб СССР с его земным шаром, серпом, молотом, колосьями и девизом по поводу пролетариев.

‒ Бог ты мой, – воскликнул Лагута, ‒ это сколько же, получается, лет она здесь висит, это ж какой раритет! И как он удержался, как его хохлы не содрали, не заменили на свой трезубец! Просто мистика какая-то, друзья мои, какая-то шарада!

‒ Невероятно… непонятно… ‒ бормотал Евсин, разглядывая с недоумением эту дивную вывеску. – Может, просто не знали про этот объект? Да и действует ли он вообще?

Объект действовал, несомненно. За оградой невдалеке стоял автофургон с раскрытой задней дверцей, двое людей осторожно несли какой-то тяжёлый предмет, слышались их голоса.

‒ Отзвук исчезнувшей цивилизации, ‒ прокомментировал Лагута, указывая на столбик с вывеской.

‒ Или осколок почившей великой империи, ‒ предложил свой вариант Евсин. – Но вероятнее всего… Друзья! Граждане! Я понял, в чем тут дело! Мы с вами в зоне, где время не движется. Оно остановилось. Хронологическая яма. Не смотрите на свои часы, они скорее всего идут, потому что это механизмы. Но время-то, оно не движется в этом месте, и вот вам неопровержимое свидетельство, ‒ он указал на вывеску этой загадочной обсерватории.

‒ А что, ‒ почти серьёзно спросил Лагута, ‒ если мы здесь останемся надолго, мы не будем стареть, так ведь оно должно быть?

‒ Именно! Именно! Вечная молодость нам обеспечена. Остаёмся, а?..

‒ Я вас попрошу, ‒ впервые за весь путь обратилась с чем-то к нему Ая, и протянула свой смартфон. – Снимите меня так, чтобы вывеска была рядом.

Евсин запечатлел её на фоне ворот с гербовой вывеской. Ничего более неподходящего друг к другу невозможно было представить: эта устремлённая в астрал женщина, и эта архаичная табличка из далёкой прошлой жизни, что-то вроде моисеевых скрижалей.

Мужчины по очереди засняли друг друга у этой таблички на свои телефоны. Нужно было, однако, следовать дальше…

 

 

*   *   *

 

Когда они вышли на старую Севастопольскую дорогу, Евсин, которому донельзя захотелось что-то сообщить своим спутникам, предложил сделать здесь короткий привал, с чем все охотно согласились. Расположились на каменном парапете, ограждающем дорогу вдоль откоса, таком здесь широком, что на нём можно было улечься. Лагута и улёгся, подстелив свою тряпицу, с которой он ходил на пляж. Он лежал закинув ногу на ногу, подсунув ладони под голову и глядя в прозрачно-голубое чистое небо; женщина сидела на парапете поодаль, тоже на своей подстилке, извлеченной из расписного мешочка, а Евсин прохаживался перед ними и рассказывал о том, что когда-то это был единственный путь из Севастополя на Южный Берег, что прокладывал эту дорогу в 19-м веке граф Воронцов силами подчиненных ему солдат, а ещё раньше, в 18-м веке, по этим местам, практически по бездорожью, проехала великая Екатерина в своём экипаже, и именно здесь она заявила, что Крым – лучший бриллиант в её короне. «Возможно, заявила именно на этом самом месте!», – театрально прибавил Евсин, указуя перстом себе под ноги. Услышав это, Лагута переменил лежачее положение на сидячее, а женщина расширила глаза и уставилась на Евсина с таким выражением, словно он и есть Екатерина или, по меньшей мере, князь Потёмкин-Таврический.

Потом всё шли и шли, всё дальше и всё выше, и был тот обезлюдевший татарских хутор с неопасными лохматыми собаками, было луковое поле, где трудились люди, было стадо коз, идущее навстречу, с ним собака и татарин, поприветствовавший их. А потом возник лес...

То, что было прежде, какие-то перелески, кустарники, деревца и деревья, даже развесистые, пышные, всё это оказалось просто мелкой, жидкой растительностью. Среди такой растительности можно было остановиться, обернуться, и вдали, внизу, увидеть море; обернуться, взглянуть вверх, и там, вверху, увидеть всё те же далёкие горы. Но теперь в настоящем лесу, среди которого серпантинилась их дорога, высоченные деревья заслоняли верх и низ, и ничего кроме деревьев видно не было. В этом лесу сразу стало темно и прохладно, и идти стало легче намного. Но сколько же ещё придётся так идти?..

Останавливались и отдыхали уже четырежды. Пятый привал оказался бодрящим – они набрели на источник. Из расселины в большой замшелой глыбе тонкой струйкой падала вода. В плоском камне, принимавшем на себя эту струйку, вода выдолбила углубление. Возле него аккуратно стояла пустая стеклянная банка, оставленная каким-то туристом для других жаждущих. Вода была прозрачная, холодная, и вкуса не имела. Путники напились и наполнили свои походные бутылочки.

Уклон местности был так крут, что не только прилечь, но и присесть здесь было непросто. Кое-как они приспособились, и отдыхали.

‒ Послушайте, Лагута, это уже пятый наш привал, и идём мы уже пять часов. Пять! Вместо ваших двух, которые вы нам обещали.

‒ Это не я обещал, ‒ хмуро возразил минчанин, ‒ это сами знаете кто.

‒ Нет, извините, с вашим Лёхой я не разговаривал, разговаривал я с вами. Вы и обещали эти два часа. И что же получается? Получается, что мы к ночи достигнем вершины. Если вообще достигнем. Ну, ладно ещё мы, а вот женщина с нами. Представляю, каково ей. Правильно я говорю?.. Извините, я о вас… э-э… а… Ая…

Женщина бесстрастно посмотрела на него. Никакой усталости и никакого недовольства её взгляд и весь её вид не выражали.

‒ Мы идём, и значит, должны дойти. Мы дойдём, ‒ спокойно проговорила она.

‒ Вот! ‒ оживился Лагута. – Вот голос здравомыслия и целеустремлённости. Берите пример с этой мужественной дамы, Евсин. С такой дамой я бы и в разведку пошёл. Слышите, сударыня, я бы с вами пошёл в разведку!

‒ А я бы с вами не пошла, ‒ услышал он в ответ. – Вы заведёте разведгруппу бог знает куда, а потом скажете, что не виноваты, что вам какой-то Лёха так дорогу объяснил.

Евсин торжествующе зааплодировал. Лагута смутился и обескуражено улыбнулся. Затем вскочил и, изображая деятельного вожака, скомандовал:

‒ Всё, друзья, всё! Привал окончен. Время действительно поджимает. Двигаемся!

Снова потянулся изнуряющий невнятный серпантин среди густого леса. Когда же этому конец, когда же, ну, когда же?..

 

 

*   *   *

 

Лес неожиданно поредел и как-будто раздвинулся. И впереди они увидели огромную скалу, в которую, к их несказанному удивлению, упиралась дорога. Что за сюрприз? Зачем в этом лесу, здесь, скала? И как теперь им быть с дорогой, которую эта скала преградила?..

Но уже какая-то догадка шевельнулась в голове и у Лагуты, и у Евсина. Что-то очень уж знакомое для них было в этой нежданной скале.

‒ Послушайте, граждане, ‒ со сдерживаемым ликованием выдохнул Евсин, ‒ а ведь, похоже, мы пришли.

Скала эта была скалистым верхом той самой горы в цепи крымской яйлы, на которую они смотрели снизу, пока можно было её видеть, которую избрали своей целью и которой уже не надеялись достичь. Они стояли у подножия, но не горы, а самой верхней оголённой её точки, до которой оставались какие-то сотни метров. И дорога, сюда их приведшая, вовсе не упиралась в скалу, а превращалась в узенькую, чуть заметную тропинку, огибающую скалу слева и выводящую путников, наконец, на вершину. На самую-самую, выше которой лишь небо…

Полчаса спустя, тяжело дышащие и вконец обессиленные, они – ура! ─ всё же стояли на этой вершине.

И какой же вид открылся перед ними! Весь Южный Берег был им теперь подвластен. Да что там берег, казалось, весь Крым, а может, и весь мир. Море под клонящимся уже к западу солнцем выглядело отсюда не синим и не голубым, но скорее белёсым, и в размахе беспредельным. Всё было видно отсюда, но было неузнаваемым. Алупка, Ялта, Гурзуф с его Аю-Дагом, Ласточкино Гнездо, всё только угадывалось, предполагалось по некоторым признакам. Их посёлок, откуда они начинали свой путь, был к ним много ближе, но и его узнать было непросто, как непросто узнать человека, поставленного вверх ногами на голову.

‒ Отдыхаем, отдыхаем! Располагаемся! Нам нужен хороший отдых, ‒ провозгласил Лагута, продолжая изображать из себя радетельного предводителя экспедиции.

Расположиться на вершине было не так просто. Не было ничего похожего на поляну, лужайку, хотя бы просто ровную площадку. Повсюду из земли торчали камни всех размеров и вех форм, между ними длинными пучками росла трава, жёсткая, как проволока, и даже попадающиеся изредка маленькие невзрачные цветочки казались на ощупь матерчатыми. Всё говорило о суровости здешних условий, о том, что природа к этим условиям приноровилась.

Сама вершина, на которой оказались путники, была вовсе не горой, а заострённым выступом края плато, резко обрывающегося в сторону берега. В противоположную сторону плато покато понижалось, а затем переходило в уходящую к горизонту равнину, местами холмистую или кустистую, но более безрадостно пустынную, навевающую мысль об инопланетном пейзаже.

О том, что здесь, вверху, совсем не то, что в нижней части берега, сразу давал понять ветер, дующий с плато в сторону моря и не стихающий, по-видимому, никогда, разве что ненадолго слабеющий.

Привал, конечно, был необходим. Примерно полчаса на отдых, на еду, питьё, на фото у опасного края обрыва, на осмотр того, что можно было здесь осмотреть. Не поворачивать же было сразу назад, проделав сюда такой долгий и такой трудный путь. Вода была в бутылочках у всех, у женщины оказалось с собой яблоко, у Лагуты большой бутерброд с сыром, у Евсина два больших тульских пряника. Женщина от всего предложенного ей отказалась, Евсин съел и запил водой один пряник, Лагута съел свой бутерброд и, громко булькая, запил водой из горлышка бутылки. Настроение у всех было приподнятое, какое бывает у добившегося наконец чего-то упрямого человека.

‒ Я вот собирался спросить вас, мадам, ‒ обратился Лагута к женщине, избегая называть её по имени, в подлинность которого он не верил, ‒ для чего вы пошли с нами? Какой в этом смысл? У нас-то это было в плане, мы не сегодня это задумали, а вы с бухты-барахты.

Они сидели на камнях, поодаль друг от друга, образуя почти правильный треугольник. Женщина сняла сандалии, подтянула чуть выше колен хламиду и вытянула перед собою оголённые ноги, для их лучшего отдыха. Она ответила спокойно.

‒ Это и в мои планы входило. Не на эту конкретно вершину и не обязательно здесь, а что-то в таком роде. Чтобы я – на высокой горе, а внизу подо мною весь суетный мир. Почувствовать оторванность от него, ощутить свою самость. Я думаю, вам этого не понять.

‒ Ах, самость… оторванность… Ну, конечно, если самость, то я не пойму. Где уж мне! Я провинциал, а вы столичная штучка. Вы ведь из Москвы, не ошибаюсь?

‒ Из Москвы, но я вам не штучка, и прошу в таком тоне со мною не разговаривать.

‒ Вы же со мною разговариваете в таком тоне, в моей понятливости усомнились.

‒ И начинаю сомневаться ещё больше. Нашли тоже место и время для свары. Здесь нужно сидеть, молчать и думать о вечности или о бренности, об их неразделимости.

‒ Друзья, друзья, ‒ вмешался Евсин, ‒ в самом деле, не время и не место. Оба вы стараетесь друг друга уколоть, это напрасно. И нет здесь никаких провинциалов. В наше время их не может быть вообще, могут быть люди развитые и не очень. Мы с вами, кстати, все трое столичные жители. Вы из Москвы, товарищ мой из Минска, я из Петербурга, который тоже ведь столица, согласитесь. Так о чём тут спорить?

‒ Разумно говорит ваш товарищ, ‒ сказала Ая в сторону Лагуты, но поглядывая на Евсина. – Умиротворённость, вот что нам необходимо.

‒ А вчера на рынке вы не отличались умиротворённостью, к торговке одной придирались, жёлто-голубой флажок требовали закрасить, позвонить куда-то грозились. Это у вас тоже умиротворённостью зовётся?

‒ Нет, я этого не вынесу! ‒ воскликнула она, порывисто поднялась с камня и быстро пошла босиком к обрыву, бросив на ходу Евсину: ‒ Уймите вы, наконец, своего провинциала, он здешний пейзаж портит и моё настроение…

Лагута сокрушенно покачал головой, показывая Евсину мимикой: вот, навязалась на нашу голову шизонутая, да ещё и с характером.

‒ Не подходите близко к краю, это небезопасно! ‒ крикнул ей вдогонку Евсин.

Она, будто не слыша его, а возможно, и в пику ему и Лагуте, подошла к самому краю и замерла в виде статуи с опущенными по швам руками. Потом медленно развела руки, подняла их до уровня плеч и в таком крестообразном виде, напоминая не то Христа-избавителя над Рио-де-Жанейро, не то кинодиву Кейт Уинслет из фильма «Титаник», подалась грудью вперёд, к пропасти. Ветер развевал её хламиду, надувал как парус, и подталкивал в спину…

‒ Что она делает, что творит… ‒ пробормотал испуганный Евсин.

‒ Эта дура сейчас сверзится! ‒ выкрикнул Лагута и ринулся к ней.

Дальше разыгралась сцена, показавшаяся Евсину безобразной: Лагута ухватил женщину за край хламиды и пытался оттащить от края, а она била его по рукам, извивалась и кричала что-то вроде «не трогайте!.. отпустите!.. кто вы такой!.. не смейте прикасаться ко мне!». При этом оба балансировали на коварном, самом тонком краешке обрыва, где можно оступиться на любом остром камне.

Евсин, не в силах вынести такой картины, подбежал, схватил обоих за руки и силой оттащил от пропасти, крича что-то своё, похожее на «прекратите оба!.. перестаньте!.. что за цирк!.. вы сумасшедшие!..».

Моментально оба успокоились, затихли и послушно отошли от края, словно только и ждали вмешательства со стороны. Женщина, как ни в чём не бывало, уселась на свой камень, Лагута, потоптавшись в нерешительности, тоже уселся.

‒ Вы думаете, я так беспокоился об этой… э-э… об этом создании? ‒ обратился он к Евсину, но адресуясь явно к «созданию». – Хочет погибнуть, и пожалуйста, пусть погибает, но только без нас. Вы представляете, что было бы, если бы она хряпнулась? Это всё, конец отдыху. Здесь связи нет, я проверял, значит, пришлось бы возвращаться вниз, там звонить в службу спасения, в полицию, затем вести их сюда, показывать место, вывозить тело. Потом дознание, объяснения, подозрение, не мы ли её укокошили на личной почве. Экспертиза, следствие, допросы, и хорошо, если только допросы. А если решат её смерть на нас повесить? Врагу такого не пожелаешь. Да и её, если честно, жалко было бы. Там такие камни внизу, просто жуть, высота больше полусотни метров. Её родная мама не опознала бы после такого падения…

‒ Никакие там не камни, ‒ подала вдруг голос дама, ‒ там тропа у подножия, там трава и там лес начинается…

‒ По-моему, там камни, а тропа и лес немного дальше, ‒ возразил Евсин.

‒ Нам что ли долго посмотреть? ‒ сказал себе и всем Лагута.

Все трое дружно поднялись и подошли к краю обрыва, от которого только что откатились с таким шумом и скандалом.

Внизу они увидели и камни, и тропу, и лес, но камни в самом деле были у подножия, и уцелеть, упав на них, не было ни малейшей возможности.

‒ Ладно, убедились, осторожненько отходим, ‒ предложил Евсин, но Лагута задержал его и указал на море.

‒ А это что такое?.. я не понимаю.

 

 

*   *   *

 

Море словно бы исчезло, растворилось. На месте моря во всю его ширь лежала какая-то бело-молочная пелена. Только лежала она выше моря, словно, заполнив его, продолжала заполнять и воздух.

‒ Что за чертовщина!

‒ Не понимаю… это похоже на туман… нет, на облако!

Туман или облако на глазах поднималось и расширялось, и вскоре уже покрыло всю нижнюю прибрежную часть. Гора Дельфин какое-то время ещё выступала из него своей изогнутой спиной, но вскоре и она скрылась в густой белой мгле. Это было похоже на чашу, в которую льют молоко, уровень его поднимается, и вот-вот оно начнёт переливаться через край. Минуты не прошло, и уже белое облако подступило к ногам троицы, стоявшей у обрывистого края. Всё, что прежде было видно с высоты, всё скрылось и растаяло в молочной мути. А муть уже достигла края, переползла через край, и уже растекалась по склону скалы, на котором расположились туристы. Они уже не очень ясно видели друг друга. Никто не понимал что происходит и что следует в этом случае делать. Догадались об одном – скорее отойти от края пропасти.

‒ Спокойно, спокойно… Ничего страшного не происходит, ‒ говорил Евсин, чтобы что-нибудь говорить. – Переждём, оно скоро рассеется…

Рассеется ли оно и что это за «оно», никто из них не имел представления. Лагута не вполне уверенно предложил, не мешкая, начать путь вниз, назад, но предложение его зависло без ответа и поддержки. Да и как было идти куда-то в этом белом киселе? Оставалось усесться на камни и ожидать прояснения.

Через какое-то время туман, похоже, стал редеть, но взамен этого начал накрапывать дождь.

– Час от часу не легче, – проговорил Лагута. – Я был уверен, что вверху дождей не бывает, ведь облака плывут ниже гор, а они вот они, явились прямо к нам. Это дождевое облако, вот что это такое, мы сейчас в нём сидим.

Дождь из накрапывающего сделался сеящимся, затем льющимся, а затем хлынул ливень. Все достали свои подстилки и накрылись с головами, надеясь хоть сколько-то защититься. Какое там! В десять секунд не осталось сухой нитки ни на ком. Укрыться было решительно негде на этой пустынной, голой вершине. Несколько корявых кустиков поодаль от мокнущей группы не защитили бы даже кошку. Мощный ливень сочетался с мощным ветром, налетающим судорожными порывами.

Громыхнуло… Ещё громыхнуло… Ещё и ещё… И вдруг удар сотряс и землю, и скалу, и камни, на которых, съёжившись, сидели люди. Яркий голубой свет вспыхнул прямо пред ними. На несколько секунд они были ослеплены этой вспышкой, а когда прозрели, не поверили глазам – горел кустарник в нескольких шагах от них. Трепещущий алый огонь среди льющейся с неба воды был противоестествен, непонятен и оттого жуток.

‒ Уходим, уходим! Это молния, мы погибнем! ‒ прокричал Лагута и, не дождавшись ответа или согласия спутников, бросился вниз по склону к седловине, от которой начиналась тропа в лес. Другие двое бросились за ним, не рассуждая.

Струи воды превращались в потоки, сбегали по этому склону, опережали беглецов и устремлялись туда же, куда устремлялись они – к седловине, а с неё бурлящим пенистым потоком в лес. Позади ещё раз громыхнуло и сверкнуло голубым светом, но уже не опасно, издалека.

Ливень и не думал затихать, порывами он даже усиливался, смывая и сметая всё вокруг. Наклонная, крутая местность превратилась в ниагарский водопад.

У леса Евсин жестами подозвал спутников и, пересиливая шум ливня, прокричал:

‒ Идти назад по серпантину невозможно! Дороги всё равно не видно, она размыта сейчас, да и долго придётся идти! Предлагаю следовать за водой, за потоком, вода течёт кратчайшим путём, срезает все углы и петли! Вот, например, этот поток… Давайте по нему!

Идея оказалась верной. Вода, разделившись на отдельные потоки разной полноты и ширины, стремительно бежала через лес вниз, к побережью. Смягчаемый деревьями, ливень не так жёстко хлестал в глубине леса, но оставалась крутизна, по которой на ногах спускаться было невозможно, приходилось соскальзывать, почти плыть, словно щепка в стремнине реки…

С женщины давно слетели изорвавшиеся сандалеты, босиком ей было, судя по всему, даже удобнее. Хламида облепила её тонкую фигуру, не мешала быстрому движению. Само собою получилось, что она шла первой в группе, жёлтая её одежда маяком мелькала впереди среди деревьев. Все трое были насквозь мокрыми, грязными, измученными и подавленными. Но все трое понимали: вниз, вниз, только вниз, и как можно скорее!

Время потеряло смысл и своё исчисление под этим ливнем, в этих грязевых потоках. Потом уже Лагута высчитал, что бегство с верха яйлы продолжалось около полутора часов…

Они не сразу поняли, что вышли прямо к своему посёлку.

А посёлка было не узнать. Дождь уже иссяк, но пузырящиеся потоки всё ещё бурлили, всё струились по тёмным улочкам. Темно было на улицах, в домах, во дворах, темно было повсюду. Гроза и ливень, видимо, нарушили электрику, а южный вечер наступает рано. В незамощённых местах образовались глубокие промоины, а тротуары и площади были занесены землёй, обломанными ветками, древесным сором и мусором из опрокинутых баков. Целая улица была сплошь завалена яблоками, персиками и абрикосами из разоренного, поваленного киоска. Яблоки скатились далеко вниз под уклон спуска и разбежались по нижней площади. Слышались голоса жителей, бродивших среди этого хаоса, перекликающихся и обсуждающих, с чего придётся начинать приборку, как только дадут свет.

У всех троих были избиты ноги, измочалены одежда, обувь, они были обессилены, но они были живы и даже не слишком изранены. Единственное, чего им хотелось сейчас, это поскорее оказаться дома и улечься. Добравшись, наконец, в полной уже темноте, до своего пристанища, они сразу разделились, разошлись по своим домикам и до утра в них затихли.

 

 

*   *   *

 

Утром Евсина разбудило солнце, пробившееся через неплотно задёрнутую занавеску. Первым делом он проверил электричество – лампа зажглась. Ну, что ж, хоть в этом порядок был восстановлен. В остальном надежды на порядок было мало. Он представлял, как выглядит сейчас посёлок после вчерашнего. Он и сам был не в полном порядке, и не только физически. Что-то новое появилось в его ощущениях, в его мыслях.

Ведь мы вчера были на волосок от гибели, размышлял он. Каких-то три или четыре метра в сторону, и горели бы ярким пламенем мы, а не злосчастный куст. Горели бы уже будучи мертвыми, потому что молния убивает мгновенно. Три обугленных, с трудом опознаваемых, трупа, два мужских и один женский. Нам повезло фантастически, совершенно случайно и незаслуженно, как везёт иногда дуракам. А мы и были ими, самонадеянными дураками. Куда мы полезли, куда забрались, не зная ничего, не понимая, куда лезем? Думали, что это будет как подъём на лифте на двенадцатый этаж с приятным и безопасным обзором с балкона. С городскими представлениями ─ на верхотуру горного Крыма… Вот и получили урок на весь срок. Предупреждение от высших сил: ребята, знайте своё место, помните, что жизнь дана природой, и природой же отнимется, когда ударит час. Не помогайте в этом ей, не подставляйте свои шеи под секиру!..

Мне слишком долго здесь везло, думал он, ‒ беспечный, расслабленный отдых, дивная природа, чудная погода, хороший сосед и товарищ по пляжу… Слишком долго это длиться не могло и не должно было. И вот такой облом, такое мне предупреждение. Я получил всё, что хотел, и даже чересчур. Пора домой. Пора, пора…

Хотя у него было в запасе ещё целых пять дней, он твёрдо решил, что к вечеру сегодня соберётся и уедет. В Симферополе всегда найдётся одно место, хоть на поезд, хоть на самолёт, ему теперь без разницы. Впрочем, поразмыслив, он решил, что вечером определится окончательно, и, может быть, уедет завтра утром.

Лагута из своей хибары не показывался. И не надо, подумалось Евсину, ему не хотелось почему-то видеться сейчас со своим компаньоном. Он быстро оделся, собрал сумку и решил провести день в одиночку где-нибудь в Алупке или, может, в Ялте. Но вначале следовало проявить джентльменскую вежливость, поинтересоваться у Аи как у неё самочувствие и не нужно ли ей чего-нибудь.

У верхних бунгало его встретила хозяйская дочка, прибирающаяся в распахнутом настежь домике.

‒ Уехала москвичка, ‒ сообщила она ошеломленному Евсину. – Утром рано встала, собралась и поехала в аэропорт. Домой, домой уехала, ‒ пояснила она, прочитав по лицу Евсина, что он не понимает: как это уехала, куда уехала? ‒ Наверно, вызвал её кто-то, позвонил. Напрасно она уехала, погоду дальше обещают хорошую, прогноз только что передали.

Вот так-то, думал он, неспешно бредя к автостанции, такие у нас новости. Распалось наше, скажем честно, не слишком-то дружное трио. Я побег задумал, а меня опередили, я теперь в очереди только вторым… «Давно, усталый раб, замыслил я побег в обитель дальнюю трудов и чистых нег»…

Целый день он провёл в Ялте, которую вчерашнее ненастье, по-видимому, не захватило. Побывал в доме-музее Чехова, покатался на фуникулёре, сделав несколько отличных снимков с высоты, побродил по людной, как всегда нарядной, набережной, обошёл все рынки и лавочки сувениров, выбирая что-нибудь на память об этом сезоне. Побывал на сбегающей книзу, провисшей Массандровской улице, поностальгировал у дома номер три, где в юности снимал комнату во время первого своего «взрослого», без родителей, крымского отдыха. Ближе к вечеру вернулся в посёлок, рассчитывая, что ещё можно успеть искупаться на пару с Лагутой возле скалы Дева, ну, конечно, если ещё Лагута захочет купаться. Ну, а если не захочет, он пойдёт один. Последнее, прощальное купание, а завтра утром он уедет.

Из щели в двери его лачуги высовывалась бумажка. Он развернул и прочёл: «Виноват, что уезжаю не простившись. Звонить не стал, пришлось бы объяснять, что за срочный отъезд, в чем причина. Причины нет, просто решил, что пора возвращаться. Знакомству и общению был очень рад. С большой радостью приму в Минске, если надумаете, телефон вам известен. Дружески жму руку. Н.Лагута».

Евсин постоял, с напряжением перечитывая записку ещё и ещё раз. Сложил её, прошёл в домик, разделся и лёг отдыхать. Теперь он точно уже знал, что не уедет ни завтра, ни послезавтра, проживёт здесь в одиночестве все пять своих оставшихся законных дней. Прогноз погоды вроде как хороший, ну, тем лучше.

Солнце село за гору Дельфин, в небесной выси обозначились ранние звёзды, цикады завели в ближних зарослях свои звончатые серенады.

Евсин поудобнее устроился на кровати, зажёг над изголовьем лампу, взял с тумбочки сборник Грина, пролистал и отыскал там «Бегущую по волнам». Ему захотелось перечитать описание карнавала в Гель-Гью.

 

 

июнь 2021 г.

 

 

 

(в начало)

 

 

 

Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за июль 2021 года в полном объёме за 97 руб.:
Банковская карта: ЮMoney: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению июля 2021 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 

 

 

  Поделиться:     
 

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

09.07: Артем Донгур-оол. Шанс (миниатюра)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего ЮМани-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература» (без рекламы):

Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2021 года

7 причин купить номер журнала
«Новая Литература»

Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru

 

 

Copyright © 2001—2021 журнал «Новая Литература»
Редакция: newlit@newlit.ru, тел.: +7 960 732 0000
Реклама: reklama@newlit.ru, тел., whatsapp, telegram: +7 914 699 35 47 (с 2.00 до 13.00 мск.)
Вакансии | Отзывы | Опубликовать
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!