Горение истаявшей свечи

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за март 2026:

 

На чтение потребуется 1 час 40 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Проходя по улице Разъезжей в сумеречный вечерний час, Тареев стал очевидцем зрелища необычайного и попросту невероятного.

Перегородив почти полностью тротуар, вплотную к стене дома стоял крытый автофургон, в каких обычно перевозят мебель или что-то вроде этого. Задняя дверца его была настежь распахнута, а в тёмном нутре белела горка из человеческих черепов в точности как на картине «Апофеоз войны». Трое хмурых мужичков непотребного бомжеватого вида извлекали черепа из тёмного нутра, передавали из рук в руки, и черепа исчезали в узком окошке полуподвала. Тареев остолбенело замер на месте, не в силах поверить увиденному, не понимая, почему прохожие не изумляются, не замирают вместе с ним, но равнодушно идут мимо, огибая зловещий фургон.

Наваждение длилось полминуты, не больше. Ему даже не пришлось щипать себя за ухо. Он мысленно сказал «нет, этого не может быть», зажмурился, открыл глаза, и всё пришло в естественный свой вид. Черепа оказались партией белокочанной капусты, которую работяги сгружали, перемещая в овощехранилище местного магазина. Наваждение рассеялось, но осадок остался. Такие миражи на пустом месте не возникают, говорил себе Тареев, шагая по Разъезжей дальше. Это такое моё настроение, которое в свою очередь отражение общего настроения из-за того, что происходит в мире и в стране. Хорошего и там, и здесь происходит немного.

Этот старый питерский район, точнее, не район, точнее – околоток, вблизи Ямского рынка, имел безрадостный унылый вид даже днём, а поздним вечером идти по нему, отыскивая нужный адрес, натуральная тоска. Тареев время от времени вытаскивал из кармана бумажку, освежая в памяти: улица такая-то, номер дома такой-то. Улицу он отыскал довольно скоро, дома с таким номером долго не находилось. Поспрашивав местных встречных, нашёл наконец и дом.

Как и ожидалось, дом стоял в глубине квартала, в глухом непроходном дворе, типичном питерском дворе, разве что до звания колодца не дотягивающем, всё-таки весьма широком. Сам чёрт ногу сломит в этих старых дворах, злился Тареев, переходя по двору от одной двери на лестницу к другой, силясь прочесть в сгущающемся сумраке номера квартир. Номера располагались вне всякой логики, словно кто-то подшутил, смешал все цифры, а потом приляпал их на таблички как бог рассудит. Такое часто получалось после перепланировок, после раздела большой квартиры на две малых, когда и входа у них получалось два – один привычный, парадный, второй – с бывшей «чёрной» лестницы, уравненной теперь в правах с главной лестницей. Тареев уже отчаялся разобраться в этом сумбуре, собрался достать телефон и позвонить хозяину, чтобы тот подсказал, где его лестница, но лестница всё-таки отыскалась.

Что человек, к которому он шёл, весьма стар, Тарееву было известно, однако открывший ему дверь мало что стар, был попросту дряхл. Сморщенное лицо мертвенного оттенка, остатки седых с желтизной волос на полуголом черепе, тусклые померкшие глаза, усохшая скрюченная артрозом фигурка. Встреть его случайно на улице, Тареев ни за что не признал бы человека, с которым когда-то близко общался, был почти дружен. Правда, очень и очень давно, в прошлой, уже подзабытой жизни. Голос у старика однако был бодрый, и весь он, когда заговорил, подобрался, распрямился, даже несколько помолодел.

– Отыскали, значит… Вот и хорошо. А я боялся, что заплутаете в наших трущобах. Проходите. Нет, обувь не снимайте, у меня это не принято, да и тапочек никаких нет для гостей. Об половичок пошаркайте ногами и довольно. Вот сюда, пожалуйста, в эту сторону… Нет, не в эту, в той комнате я редко бываю, давайте вот в эту…

Обширная и очень старая, как её обитатель, как сам дом, как весь этот питерский околоток, квартира. Никакого не только капитального, но вообще никакого ремонта в этой квартире не было, по-видимому, никогда. С изумлением разглядывал Тареев едва держащиеся на стенах древние обои времён, должно быть, Первой Государственной думы, на которых если и сохранился какой-то рисунок, то лишь благодаря малости и редкости здесь солнечного света. Потемневшие, с растрескавшимся лаком картины в тяжёлых рамах, сюжетов которых понять было нельзя, исключение составлял разве что один женский портрет, где красотка слегка прикрывала личико раскрытым веером, портрет невысокого качества в смысле художества. Бронзовые люстры под четырёхметровой высоты потолком с лепниной по углам. Бра и торшеры из той же бронзы, скрипучий дубовый паркет, такой тёмный, что почти не видна была структура дерева…

Удивительно, что ощущения затхлости, захламлённости помещения не было. Не было видно и многомесячной пыли, кто-то за квартирой всё-таки ухаживал. Тареев даже почувствовал что-то похожее на уют этого древнего своеобразного жилища. Впрочем, он не собирался эту квартиру ни покупать, ни брать в аренду, он, как ни странно, ещё даже не знал, зачем сюда пришёл, чего ему следует ожидать от хозяина.

 

 

*  *  *

 

Артёма Саввича Анфизова он знал ещё с тех очень давних пор, когда по окончании университета явился по распределению в редакцию «Ленинградских вестей», как раз накануне начавшихся в стране пертурбаций, закончившихся известно чем, в данном случае – изменением названия газеты на «Санкт-Петербургские вести». Анфизов заведовал в газете отделом социальной жизни, то есть занимался всякими жилищными, пенсионными, инвалидскими, стариковскими и другими не слишком радостными делами. Тареева для начала прикрепили к нему в качестве подмастерья, и ему пришлось часами, а то и весь напролёт рабочий день просиживать за столом, вскрывать конверты читательской почты, пробегать предварительно письма, иногда написанные абсолютно неразборчивым почерком, иногда написанные разборчиво, но невнятного содержания, иногда просто бессмысленные. Нужно было отобрать именно «социальные», другие передать в отделы по принадлежности, оставшиеся прочесть более внимательно, совсем безнадёжные бросить в мусорную корзину, а с остальными начинать работать.

Немало пришлось ему сочинить от имени редакции запросов в исполком, в райсобес, в райжилотдел, в поликлиники и больницы, несколько раз – в психдиспансер. Не раз и не два выходил на адреса, чтобы своими глазами увидеть, а ушами услышать жалобы обиженных на жизнь, но чаще всё же на начальство. С энтузиазмом сочинял репортажи, очерки, фельетоны, которые газетное начальство, как ни странно, хвалило и без больших придирок ставило в номер. В те времена газета и те, кто работал в ней, ещё считались чем-то вроде властной инстанции, да в сущности, таковой и являлись. Пропесочили тебя в газете – жди неприятностей, хоть от начальства на работе, хоть от прокурора, похвалили и воспели – жди поощрения и уважения, а иногда и большой выгоды. Но вскоре это отошло, размылось, растворилось, пресса стала разноликой и разноголосой…

В отдел социальной жизни (именно так он назывался, «жизни», а не «проблем») и прежде писали довольно активно, а с приходом нового мышления и большей разрешённости письма пошли валом. Разумеется, все жаловались и просили помощи. Некоторые не просили, а требовали. Некоторые не просили и не требовали, а поносили и клеймили начальство вплоть до самого высокого, за что теперь ответственности не опасались. С социалкой тесно переплеталась политика, и вскоре Тареев почувствовал, что именно политика в её прямом и чистом виде является его настоящим призванием. Не пенсионные и инвалидские дела, которые тоже, конечно, важны, но не в такой же первоочерёдности, когда в стране назревает и уже начинается чёрт знает что. Анфизова он вполне уважал, работал с ним от всей души, но всё же вскоре стал просить перевода в отдел политики. Главред к Тарееву благоволил, причислял его к подающим большие надежды и в конце концов в политику перевёл. Разочарованному и слегка обиженному на Тареева Анфизову дали в помощники другого юношу-выпускника.

Всё же отношения у них с Анфизовым остались по-товарищески добрыми. Тот следил за работой Тареева на новом поприще, радовался его продвижению, вернее, всё большей отточенности его пера и журналистской смелости, хвалил его материалы на редакционных совещаниях. В скором времени Тареев перешёл из «Санкт-Петербургских вестей» в издание повыше рангом, столичное, с отделением в Питере, и постепенно связь с бывшими коллегами ослабла, а Анфизова он просто выпустил из виду, да, скорее всего, тот по возрасту давно вышел на пенсию.

 

 

*  *  *

 

– Наверняка вы заинтригованы моим звонком и приглашением. Не удивлюсь, если уже забыли о моём существовании. Ну, хотя бы о нашей с вами когда-то совместной работе не забыли, надеюсь?

Тареев сидел перед низким, похожим на журнальный, столиком в жёстком «вольтеровском» кресле с резными ножками и замысловатой, также резной, прямой спинкой. Кресло было очень неудобное, хотя наверняка из антикварных дорогих. Анфизов сидел напротив в точно таком же кресле. На столике перед ним лежала папочка бледно-мелового цвета, развязанные её тесёмки с размочаленными концами, подобно усикам антенны стелились по столу буквой «V».

– Господь с вами, Артём Саввич, как я мог забыть и нашу с вами работу, и вас самого. Прекрасно помню, а вам лично благодарен за учёбу, за уроки журнализма, репортёрства. Без этого я не стал бы настоящим газетчиком и никуда бы потом не продвинулся. Ничего, кроме благодарности. И если я могу сейчас чем-то помочь…

– Да, уроки были, конечно. Пришли вы прямо со студенческой скамьи. Но знаете, уроки уроками, а без способностей и особенного характера в нашем деле далеко не продвинешься. А вы вон куда забрались, в центральной прессе публикуетесь, в заграничных изданиях вас цитируют.

– Это в недалёком прошлом. Сейчас я реже публикуюсь, точнее – меня публикуют. Сами знаете, какая сейчас обстановка, в том числе в прессе. В первую очередь в прессе, так будет вернее.

– Да, я в курсе, слежу. Но такое всегда и везде. Был небольшой угар в начале девяностых, такая, знаете ли, вседозволенность, мне она ничуть не нравилась, потом гаечки потихонечку стали закручиваться. И это мне тоже не нравилось, но я хотя бы понимал, что в этом есть какой-то смысл. Ох, ладно, не будем о печальном… А насчёт помощи, которую, как вы предположили, я хочу попросить… Нет, что вы, никаких просьб с моей стороны. Не так ещё плохи мои дела, чтобы «SOS» посылать, к давним коллегам за подмогой обращаться. Нет, нет и ещё раз нет. Тут как раз обратный случай. Я хочу вам кое-что предложить.

Тареев против воли улыбнулся. Предложить ему – что? Чашку чая… Пару пряников… Книгу из личной библиотеки в подарок… Или всю библиотеку, только, конечно, не подарить, а, скажем, выкупить – вон какая уйма книг старых и наверняка дорогих на стеллажах и в застеклённых древних шкафах… Нет, книг он покупать не станет, и даже в подарок посмотрит ещё, стоят ли они того, одну какую-нибудь, конечно, примет, чтобы хозяина не обидеть, но потом решит судьбу той книги. Все книги нынче – в Интернете, только щёлкни клавишей, и вот они, читай и скачивай. Старые люди этого не понимают, по-прежнему думают о своих книгах как о великой ценности. А сколько места занимают эти ценности, какие создают проблемы для жилища, об этом дарители и продавцы почему-то не думают.

Он хотел было спросить Анфизова, от кого тот разузнал номер его телефона, но посчитал вопрос праздным – телефон легко было узнать в Союзе журналистов, в каковом и прежде оба состояли, и нынче оба состоят, причём Анфизов наверняка числится ветераном со всеми полагающимися почестями и регалиями.

– Спрошу для начала: вы каким примерно временем располагаете, не очень куда-то спешите?

– Да как сказать… Пожалуй, нет, спешу не очень. К вашим, как говорится, услугам.

– Вот и расчудесно. Вопрос слишком серьёзный, чтобы знакомиться с ним на бегу, тем более что и прочесть кое-какие бумаги придётся. Я, видите ли, материал один хочу вам предложить. Передать для обработки и использования. В полное ваше, имейте в виду, распоряжение. Интересный материал. По-моему, даже сверхинтересный. Посидеть над ним, поработать, свести концы с концами, грамотно изложить – на половину газетной полосы, а то и на целую полосу выйдет.

– Но почему же вы сами…

– Понимаю. Почему сам за него не возьмусь? Мне уже не по силам, я уже вне игры. Это первое. А второе и самое главное, я уже пытался его использовать в прежние годы, он очень давнишний, он, так сказать, из запасников. Я над ним когда-то поработал, сделал набросок большой статьи, но главред её зарезал. И не просто отклонил, но твёрдо посоветовал засунуть подальше до других времён, более благоприятных. Я так и поступил. А они, другие времена, почему-то всё не наступали. Так и пролежал материал. А сейчас… сейчас я уже и не хочу ни за что браться. Нет больше интереса к прошлой моей деятельности, пропал весь интерес, ушёл. Спокойно теперь думаю о всяком материале, даже о самом сенсационном, как этот, например.

– Почему же вы теперь о нём вспомнили?

– Никогда о нём не забывал. Несколько раз порывался извлечь на свет божий и попробовать пустить в ход, и всякий раз брало сомнение – а может, всё ещё не время, может, ситуация всё ещё не благоприятствует?..

– Вы меня заинтриговали. Что-то такое с политикой связанное?

– И с политикой, безусловно. С политической одной личностью. Очень-очень крупной. Это как раз ваш калибр, это именно вам по плечу, только не мне нынешнему.

– Гм… Лестно для меня, конечно. Ну что ж, давайте взглянем, что там у вас такое, что за сверхматериал, я уже, кажется, заинтересовался.

Тареев перевёл взгляд на светлую папочку с развязанными тесёмками, загодя выложенную хозяином на столик перед гостем; конечно же, именно в ней находился тот самый загадочный материал. Папочка была тонкая, много бумаг в ней находиться не могло, десятка, может, три, не больше. Слишком уж жиденькое какое-то досье. Браться, конечно, ни за какую сенсацию он, Тареев, не станет, времена сенсаций прошли, остались в далёком прошлом, нынешние времена размеренные, тихие, в них всё предсказуемо, сенсации в них не в почёте. Ни одно издание не обрадуется чересчур острому материалу, способному вызвать повышенный, «нездоровый», как принято сейчас говорить, интерес публики. Но посмотреть, познакомиться – почему бы и нет.

Старик придвинул к себе папочку, раскрыл, взял лежавший сверху лист – издалека было видно, что очень старый, пожелтевший, – пробежал его глазами, удостоверяясь, что это именно то, что должно быть показано гостю. Тареев невольно отметил, что очков хозяин не надел, и бумагу держит не слишком близко и не слишком далеко от глаз.

– Я вижу, без очков обходитесь, глаза в порядке в вашем возрасте.

– Да вот, пока ещё обхожусь, – побормотал Анфизов, не отрывая взгляда от бумаги.

Пока?.. Ничего себе, «пока». Старику определённо не меньше восьмидесяти пяти, какое же тут может быть «потом». Если и сейчас зрение в норме, то худшего можно не ожидать. Хотя, конечно, всякому ожидать можно чего и когда угодно.

– Вот, пожалуйста, для начала ознакомьтесь с этим любопытным документом, – сказал Анфизов, протягивая гостю бумагу.

На старом жёлтом, из прошлой какой-то жизни, стандартного формата листе в верхнем правом углу было отстукано на машинке:

«Москва. Кремль. Первому секретарю ЦК КПСС товарищу Никите Сергеевичу Хрущёву. От члена КПСС с 1945 года, партбилет №…, Астанина Фёдора Ульяновича, проживающего по адресу: Ленинград, улица… дом… квартира…». И ниже главное:

«Дорогой Никита Сергеевич! Прошу Вас простить меня, если я, может быть, пишу то, что писать не следует, но я не могу больше молчать и не поставить лично Вас в известность. Дело в том, что в Ленинграде среди, видимо, очень узкого круга лиц идут разговоры о том, что ныне живущий член партии с 1918 года Мартынов Андрей Павлович является сыном Владимира Ильича Ленина».

Вот это да! Ни больше, ни меньше. Сын Ленина. Это выше рангом сына лейтенанта Шмидта. И адресат, к которому обращено послание, имеет высший ранг. Хрущёв! Что ж, всё соблюдено, ранги соответствуют один другому. С лейтенантом Шмидтом – к председателю горисполкома, с Лениным – к кому ещё, кроме Хрущёва… Классика жанра. Одобрительные продолжительные аплодисменты.

После такого сильного вступления Астанин Ф. У. сообщал о Мартынове А. П., что тот, кроме того, что является сыном Ленина В. И., также является верным ленинцем, большевиком, с младых ногтей находившимся на партийной работе, действовавшим везде, куда ни посылала его партия, и везде с работой справлявшимся. Великая Отечественная война застала его в Ленинграде, и здесь он провёл всю блокаду, занимался обеспечением голодающих жителей продовольствием. Завершалось обращение Астанина Ф. У. указанием на то, что хотя Мартынов А. П. очень скромен, ни у кого ничего для себя не просит, проживает он в коммунальной квартире в маленькой десятиметровой комнате, и неплохо было бы помочь этому замечательному человеку улучшить его жилищные условия. Тем более, если принять во внимание его более чем вероятную прямую связь с великим вождём мирового пролетариата.

М-да-а… Не совсем, конечно, Шура Балаганов с Паниковским, но жанр говорит сам за себя. Впрочем, написано спокойно, без надрыва, даже как-то скромно, неуверенно, словно автор опасался, что ему могут надрать уши за обращение в подобную инстанцию по такому более чем удивительному поводу. Тареев посмотрел на дату в конце текста: май 1963 года.

– Нет, ничего пока не говорите, – остановил его Анфизов, принимая от него бумагу и протягивая новую. – Прочтите вот ещё одну.

«Москва. Председателю партийно-контрольной комиссии при ЦК КПСС тов. Пельше А. Я. от Перова Романа Алексеевича, г. Ленинград, наб. канала Грибоедова, дом… квартира…

«Уважаемый Арвид Янисович! Ранее мы, то есть я и товарищ Астанин Ф. У., мы сообщали высшим партийным органам о ныне здравствующем сыне Владимира Ильича Ленина от Инны Васильевны Филипповой-Лениной – о Мартынове Андрее Павловиче. Он здоров и жизнедеятелен, хотя ему уже более 70 лет, он коммунист с 1918 года. А. П. Мартынов ведёт активную общественную жизнь в Куйбышевском районе Ленинграда…».

Перов Р. А. не сообщал о трудностях Мартынова А. П., например, о жилищных, где ему следовало бы помочь, нет, он просто сожалел, что такой человек, имеющий такое родство, обладающий такими познаниями и умениями, остаётся на обочине истории, влачит существование обыкновенного советского пенсионера, даже не персонального. Предлагал высшим партийным органам обратить на этого человека самое серьёзное внимание, оценить его личность и его богатый жизненный опыт. Датировано письмо было 1966-м годом.

– Ну, каково впечатление?.. Кстати сказать, реакции на их письма не было никакой.

– Второе письмо выглядит более основательным, в нём хотя бы названо имя женщины. Филиппова-Ленина… Кто это? Я о такой не слышал. Крупская, Инесса Арманд, ещё какая-то Якубова мелькала в Интернете, она, якобы, гимназическая подруга Крупской, и на неё молодой Ульянов вначале обратил внимание, а затем уже на Крупскую, а о Филипповой не знаю. Да ещё вдобавок – Ленина… Это как понимать? Шарада какая-то. Вы о ней знаете что-нибудь?..

Анфизов ответил не сразу. Помолчал, словно собираясь с мыслями или же с духом перед тем как сообщить нечто важное. Потом вдруг заявил:

– А давайте вначале чайку выпьем, а? Я быстро приготовлю. Вы не против?

Тареев только руками развёл: как, дескать, могу возражать против чая, и вообще, вы здесь хозяин, чай так чай, валяйте, угощайте. Чаю, впрочем, он действительно сейчас не прочь был выпить чашечку – другую, только чтобы чай был приличного качества.

Старик прошаркал куда-то в глубину квартиры, и оттуда послышалось позвякивание посуды и ещё какие-то кухонные обиходные слабые звуки.

 

 

*  *  *

 

Тареев сидел в своём кресле и думал о том, что прочёл только что. Ничего значительного в этом он не нашёл. Обычное гробокопательство, отыскивание в далёком прошлом псевдоисторических деталей, способных возбудить доверчивую публику. И даже не деталей, тем более, не фактов, просто каких-то туманных намёков, умозрительных вбросов. Такое было особенно модно в самом начале девяностых, тогда разоблачали всё и вся, кричали во всё горло «как оно было на самом деле». Большая часть этих вбросов была высосана из пальца, размазана по тарелке и развешана в виде лапши по ушам неискушённой тогда ещё публики.

Он перевёл взгляд на папочку. Прочитанные две бумажки лежали поверх неё, а в папочке оставалось явно немало ещё бумажек. На какое-то мгновение в нём появилось искушение раскрыть папочку и, пока хозяина нет, быстренько просмотреть содержимое – просто так, из любопытства, чтобы знать, что будет дальше. Нет, сразу решил он, не стоит этого делать: во-первых, не так уж это важно, главное же – некрасиво буду выглядеть перед самим собою. И стал смиренно поджидать хозяина с обещанным чаем.

Чай оказался недурным, вопреки опасениям гостя, и не в пакетиках по-холостяцки, а листовой, скорее всего, цейлонский, и заварен был грамотно, Тареев это безошибочно определил по цвету, и подан на столик в пристойных чашечках, и мельхиоровые ложечки были приложены, и печенье в вазочке поставлено, а сахара как раз не подано, и это было правильно, Тареев давно уже исключил сахар в любом виде из своего рациона. Одним словом, было видно, что старик, несмотря на изрядные свои года и одиночное (явно ведь, что одиночное) проживание, всё ещё держит джентльменскую планку.

Тареев с удовольствием выпил две чашки, скушал печенюшку, оказавшуюся рассыпчатой и ароматной, у него даже душевное состояние немного улучшилось от этого скромного, но неожиданно уместного и приятного угощения.

– Так значит, продолжим, – не то спросил, не то объявил хозяин, после того как унёс чайные принадлежности и смёл тряпочкой со столика крошки от печенья.

– Давайте, давайте продолжим, – охотно согласился гость. – Я, помните, спросил про эту мадам Филиппову, знаете ли вы о ней что-нибудь, вообще, была ли такая особа в живом виде?

– Особа была в самом живом виде. Вы о ней узнаете всё, что удалось узнать мне, но вначале я хочу рассказать, как вообще я занялся этой историей, откуда она ко мне прилетела. Вы от меня ушли в другой отдел, если помните, в девяностом году, так ведь?

– Кажется, так. За давностью лет не очень уже помню.

– Какое-то время разбирать читательскую почту пришлось мне самому, нового человека не сразу мне дали. И вот в одном письме некий Николай Астанин сообщает о каком-то старике, который одинок, живёт в коммуналке, живёт очень бедно, причём его там притесняют соседи, не пускают в кухню, не дают пользоваться ванной, сживают со света, стараются ускорить его и без того близкий конец. Главное же – его возраст. Сто два года, как уверяет Астанин. Это уже было из ряда вон, на это стоило обратить серьёзное внимание. Почему-то я поверил написанному, чувствовался между строк интеллигентный порядочный человек, искренний, правдивый, без всякой со своей стороны корысти. Подкупило меня то, что он просил помочь не старику, как обычно просят в таких случаях другие, а ему, Николаю Астанину, помочь в защите этого старика, поскольку одному ему с враждебными соседями никак не сладить, хотя он пытался. Это сразу расположило к нему, показало, что самую трудную работу готов делать он, газета должна только его поддержать. Ну, короче, решил я взять это письмо в работу.

В письме были указаны телефоны Астанина, домашний и рабочий, я с ним созвонился, и убедился, что человек он надёжный, без задних каких-то мыслей, он подтвердил всё, о чём написал, охотно согласился действовать в паре со мной. О себе сообщил, что он младший научный сотрудник в каком-то НИИ. Меня вот это умилило и окончательно настроило в его пользу – что он «младший», и этого не скрывает, так себя и аттестует перед незнакомым человеком, а ведь мог приврать для солидности что угодно, хоть доцентом, хоть профессором себя выставить. Мы договорились вдвоём побывать у деда, разобраться с соседями, помочь, чем сумеем. Кстати, звали того деда – Перов Роман Алексеевич.

– Позвольте, позвольте… Перов… Астанин… Перов – тот, кто писал на имя Пельше, а Астанин – тот, кто Хрущёву писал?..

– Перов именно тот, а вот Астанин другой, хотя тоже Астанин. Письмо Хрущёву в шестьдесят третьем году писал отец Николая Астанина – Фёдор Ульянович Астанин. Моего нового знакомого звали Николай Фёдорович Астанин.

– Вон как… Что-то любопытное складывается. Эти двое, стало быть, давно знакомы.

– Именно так. Николай Астанин знал Перова с детства, потому что Перов был другом его отца, к тому времени уже покойного, в сущности, другом их семьи. Становится понятной и осведомлённость Николая и его неравнодушие к судьбе старика. Всё вполне естественно и объяснимо.

– Я понял. Действительно, всё естественно. Но ведь было что-то дальше?

– Мы встретились у метро, познакомились. Симпатичный мужчина лет тридцати с небольшим, открытый, бесхитростный, именно такой, каким я представлял его по письму и телефонному разговору. Убедился, что не ошибся в этом человеке, что он заслуживает доверия. Мы поехали к Перову. Жил он, кстати, в прекрасном историческом месте у Спаса-на-Крови практически в Михайловском саду. Там стоит жилой дом, он примыкает к постройкам Русского музея, предназначался, видимо, для музейных работников, потом, как это часто бывает, оказался заселённым бог знает кем. У старика в первом этаже комната в трёхкомнатной коммуналке. Две комнаты занимает семья в четыре человека, третью – Перов, понятная ситуация, стариковская комната семье очень даже нужна. По дороге Николай рассказал, что терроризировать Перова соседи начали примерно год назад, и всё усиливали и усиливали нажим. Последний раз у старика он был назад недели две, не знает, как там что в данный момент, но уж, конечно, ничего хорошего там быть не может. На деле оказалось ещё хуже, чем он опасался.

Мы позвонили в квартиру, немолодой женский голос спросил: «К кому?» – «К Роману Алексеевичу», – ответил Николай. – «Нет его дома», – последовал невежливый по тону ответ, и дальше на наши звонки, стучание, вопросы через дверь нам не отвечали. Николай сказал, что старик много времени проводит в парке, скорее всего, и сейчас там гуляет или сидит на скамейке. Углубляться в парк нам не пришлось, старик нашёлся очень скоро. Он стоял посреди аллеи, опершись на палку, а туристы его увлечённо фотографировали. Я сам заядлый фотолюбитель, и туристов вполне понимаю, тут было отчего взяться за фотокамеру.

Представьте невысокого, но довольно ещё крепкого старика с широкой как лопата белоснежной бородой до пояса, по одной этой бороде его можно разглядеть и опознать за километр, и весь он кажется от этой бороды белым, светлым, лучистым каким-то. И редкие волосы из-под войлочной шляпы вроде панамы, тоже белые-пребелые, усы, сливающиеся с бородой, такие же белые. Одежонка бедная, но чистая, вполне опрятная, а на ногах неописуемые какие-то чуни, не то пимы, не то унты, не то торбаза, а скорее всего – производное от того и другого, и это в июле-то месяце. Время года, мне кажется, для него большого значения не имело.

И палка, трость, впрочем, нет, скорее, клюка, на которую он опирался, экзотическая как он сам, из очищенного мощного сука с замысловато изогнутой рукоятью, нарочно подобной изогнутости не придумаешь, природа тут постаралась на славу. Клюка лешего, колдуна, лесовика, волхва какого-то.

Но дело тут, конечно, не в одежде, не в бороде и не в клюке. Достаточно было пообщаться с ним две или три минуты, чтобы понять: светлой, детской души человек, всем и вся открытый и по-детски наивный, это просто по улыбке, по глазам его читалось. Понятное дело, возраст-таки своё взял (о возрасте скажу дальше), он был уже не без чудачеств, и память уже никуда не годилась, но лишь на последние события, а давнишние события и личности он ясно помнил. Имён новых людей не запоминал, нас с Николаем никогда потом не называл по имени, как мы ни старались, по десять раз ему напоминали. Но самих людей различал хорошо, помнил и понимал – свой или чужой, хороший или недобрый.

– Идём разбираться с соседями, – твёрдо сказал я после, того как мы с Николаем выслушали от деда последние новости.

Новости были такие, что соседи закрыли наглухо дверь дедовой комнаты, заколотили снаружи, из коридора, её, по всей видимости, гвоздями. Ни выйти из комнаты, ни войти в неё через дверь теперь было нельзя. Нельзя также было попасть в квартиру через входную общую дверь, её старику не открывали, как не открыли только что нам, гостям. Выручало окно первого этажа, оно здесь очень низкое, пол в комнате всего на полметра выше уровня земли снаружи. Старик без большого труда вылезал из окна, а влезал в комнату при помощи приставленного к окну деревянного ящика. Чёрт знает что, а не новости. Действовать нужно было немедленно и решительно.

Вызвать милицию? Мне это даже в голову не пришло. Вы вспомните, что такое была милиция в девяностом году, чем она вынуждена была заниматься. Междоусобные бандитские разборки, мошеннические пирамиды, липовые однодневные банки, заказные политические убийства, ежедневные митинги и демонстрации, пикеты, уличная незаконная торговля, на каждом углу палёная водка, напёрсточники, попрошайки, собиратели мзды «на строительство храма», непонятная, почти уже никакая власть, постепенно разваливающаяся страна. Да и сама милиция была скорее правохоронительным, а не правоохранительным органом… Кому же в такой обстановке будет дело до какого-то старичка, которого, подумаешь, обижают соседи?..

Мы оставили деда снаружи у окна, прошли в подъезд и позвонили в квартиру. После бесплодных переговоров через дверь, увещеваний и предупреждений об ответственности вернулись к окну, проникли в комнату. Я убедился, что дверь действительно заблокирована и что открывается она наружу. Объяснил Николаю, что идём на таран. Скомандовал: «Раз, два, три… пошли!», – оба мы с разбегу одновременно ударили в дверь плечом, она с треском отошла, и впрямь была заколочена несколькими гвоздями да ещё подпёрта тумбочкой.

Из кухни с испуганным видом на нас смотрели две женщины, одна тётка лет шестидесяти, другая помоложе, явно её дочь или невестка, из-за их спин выглядывал пацанёнок лет десяти. Главы семейства дома не было, и это облегчило переговоры. Тётки начали было верещать, что сейчас вызовут милицию, я предъявил журналистское удостоверение, они смолкли. Затем я извлёк из сумки фотокамеру, заснял дверь с торчащими гвоздями и тумбочку, да и их обеих заснял, как они с выпученными глазами таращились в объектив. Психологически они были нейтрализованы, дальше было уже легче.

Вывел из комнаты деда, велел показать, где в кухне его место, его столик, утварь. Конечно, всё это было захвачено и приспособлено для себя семейкой. Мы с Николаем как сумели восстановили статус-кво, я предупредил дамочек, что если такое ещё повторится, их место будет на нарах, припугнул, так сказать. Николай потребовал у них молоток с пассатижами, с их помощью извлёк гвозди, и мы все трое ушли в «нашу» комнату передохнуть. Расположились кто где смог и стали весело обсуждать проведённую операцию «Открытая дверь». Успешно проведённую, можно добавить.

 

 

*  *  *

 

Сколько же деду лет в действительности? Я аккуратно подвёл разговор к этому вопросу. Николай, хорошо ориентировавшийся в дедовом жилище, порылся в каком-то ящике и вынул паспорт. Обыкновенный советский паспорт, на вид почти новенький, его явно очень редко извлекали на свет божий. Я раскрыл его и ахнул: год рождения – 1889-й. Значит, всё правильно, деду как минимум сто один год. Верить этому паспорту или не верить?.. А как можно не верить, если это – паспорт...

Комната дедовская очень и очень запущенная. Конечно, дед в таком возрасте и в таком ментальном состоянии большой аккуратностью не отличался, хоть в комнате, хоть в кухне, так что соседей в этом смысле понять было можно. Вот только заколоченную дверь нельзя было понять.

Ладно. Освоился я немного в комнате, стал её разглядывать, изучать обстановку. Дед сидит счастливый, повеселевший, и его совсем не беспокоит, что какой-то незнакомый человек бродит по его комнате, рассматривает, передвигает предметы, вопросы задаёт. Николая-то он хорошо знает, хотя имени его не помнит, ну, а я – с Николаем, значит, свой человек, так, видимо, у него сознание работало.

Комната большая, вот, примерно такая, в которой мы сейчас сидим, метров двадцать пять квадратных, может, меньше, может, больше. Но боже мой, что это было за жилище! Полное ощущение, что я в машине времени, и она унесла меня в какой-то позапрошлый век. По всем стенам от пола до потолка тёмного дерева стеллажи с книгами, да с какими!.. Сплошь все издания середины девятнадцатого века, причём на разных языках, и на немецком, и на французском, и на английском, большей частью, конечно, на русском. Прижизненные издания Тургенева, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Лескова, А. К. Толстого, Л. Н. Толстого… Мне попалось даже прижизненное издание Ницше «Так говорил Заратустра» на немецком языке, рядом стояла та же книга на русском. На нижних полках целые залежи журналов, годовые подписки «Современника», «Нивы», «Библиотеки для чтения», «Москвитянина». На стенах, где оставалось хоть какое-то свободное место, гравюры, картины маслом, репродукции, и все того же, прежнего, времени. Комната заставлена так, что некуда шагнуть, тут и стол письменный, и стол обеденный, и кровать, и софа, и полдюжины стульев, и пара кресел, и всё это древнее, тёмное, отжившее какое-то…

Тареев невольно повёл глазами вокруг себя.

– Да, да, верно подметили, так примерно и у меня сейчас, только там ещё старее и совсем неухоженное, на полу – пыль, грязь с улицы, сор. А в общем, да, похоже, похоже… Кстати, вот эта картина, – Анфизов указал на портрет красавицы с веером, – это от него подарок. Я поинтересовался, кто изображён и кто автор, он этого не знал или когда-то знал, да забыл, просто снял картину и вместе с рамой – пожалуйста, получите в знак признательности и дружеского расположения. Я, конечно, стал отказываться, но Николай посоветовал принять, не усмотрел в этом ничего дурного в смысле этики и злоупотребления дедовской наивностью. Принял я её, но унёс не в этот раз, а в следующий, мы у старика ещё раза три или четыре побывали, контролировали отношения с соседями. Я называю эту картину «Женщина с веером» кисти неизвестного художника середины XIX века». Не шедевр, но, в общем, ничего, на хорошем среднем уровне, и в мой интерьер вполне вписалась. Но я отвлёкся, перейдём к главному…

Кроме картин и всяческих офортов было много фотографий в рамках. Обычные дореволюционные портреты, сделанные в фотоателье, постановочные, очень неплохого качества. Вряд ли люди с этих фото имели какое-то отношение к деду, во всяком случае, ни сам дед, ни Николай Астанин ничего пояснить про большинство из них не смогли. Один портрет привлёк моё внимание особенно. Это фото было позднее, уже нашего времени, и не постановочное, а в естественной обстановке. В каком-то сквере на садовой скамейке сидел немолодой одетый по-осеннему мужчина – в кепке, демисезонном пальто, в шнурованных высоких ботинках. Сидел нога на ногу, заложив по-наполеоновски одну руку за борт пальто, другую засунув в карман. Смотрел он в объектив, следовательно, позировал, но ничего позёрского, наигранного в его позе не было, он выглядел очень естественно, и в объектив он смотрел естественно, слегка грустно.

Я вглядывался в фото, и не понимал, что меня притягивает в этом человеке, кого он мне напоминает. Кого-то очень и очень знакомого, даже из знаменитостей.

Так долго стоял я и держал в руке это фото, вставленное в картонное паспарту, что дед обратил на меня внимание, поднялся со стула, подошёл и совершенно отчётливо произнёс:

– А это Андрюша Мартынов, покойный мой друг, сын Владимира Ильича.

И, вполне резонно заподозрив, что я не пойму, о каком Ильиче идёт речь, уточнил:

– Сын Владимира Ильича Ленина.

В недоумении я оглянулся на Николая. Тот подошёл к нам, взял снимок в руки, помедлил, разглядывая его, хотя явно видел не впервые, и бесстрастно подтвердил:

– Да, всё правильно. И что друг покойный правильно, и что сын Ленина.

 

 

*  *  *

 

Анфизов вдруг откинулся на спинку кресла и упавшим, раздражённым тоном заявил:

– Знаете, я устал. Мне хотя и не сто один год, но уже близко к этому. То, что я рассказываю, было тридцать пять лет назад. Тогда я был ещё живчиком, вон как шустрил, двери плечом вышибал. Тогда я был в вашем нынешнем возрасте, а теперь я другой, и времена теперь другие.

– Давайте отложим рассказ, встретимся ещё раз.

– Нет, откладывать не станем, вопрос решим здесь и сейчас. Всё, что я хочу рассказать, всё это написано, оно есть на бумаге. Спросите, для чего же я говорил? Написанное – статья, рассчитанная на публикацию, а я рассказывал гораздо шире, начинал издали. Например, Перова в статье нет, его фигура напрямую к делу не относится, о нём я рассказал, чтобы вам было понятно, как и где я узнал о Мартынове. Так что давайте-ка читайте статью, из неё всё узнаете и поймёте, а что не поймёте, я после объясню.

– А о старике Перове сделали материал, о притеснении со стороны соседей?

– Нет, не стал о нём материала делать, ограничился практической поддержкой. Его в дальнейшем Николай курировал и опекал, а я переключился на другую тему. Вот на эту, она будет посерьёзнее, – Анфизов кивнул на бумажную стопку.

– Дадите её мне домой?

– Простите, но не дам, читайте здесь. Вы сказали, что у вас есть время, вот и читайте. Она не слишком длинная, вы осилите. Прочтёте, и решите – берёте тему в работу или отказываетесь. Если берёте, значит, материал ваш, рукопись ваша, не берётесь – остаётся здесь. Так я решил, не обессудьте.

– Что ж, буду читать. Давайте рукопись.

Анфизов раскрыл папку, взял из неё прихваченную канцелярской скрепкой тонкую, листов в тридцать, пачку бумаг с машинописью и передал Тарееву со словами:

– Первую часть читать не обязательно, там общие подводящие к теме слова, что-то вроде предисловия. Пропустите это, начните с третьей страницы. Впрочем, как хотите, можете и прочесть.

Заголовком стояло «Отречёмся от старого мифа». Эпиграф был из Маяковского:

«Но долгую жизнь

Товарища Ленина

Надо писать

И описывать заново»

И заголовок и эпиграф Тареев вполне одобрил, их можно было сохранить при использовании материала, в переработанном, конечно, виде. Он поудобнее устроился в кресле и, пропустив предисловие в две страницы, стал внимательно читать непривычную по нынешнему времени машинописную распечатку.

 

 

*  *  *

 

«В 1975 году в Москве Политиздат выпустил книгу «Ленин. Эмиграция и Россия», авторы Е. Зазерский и А. Любарский.

В 1978 году в Ленинграде умер ветеран труда и двух войн, Гражданской и Великой Отечественной, Андрей Павлович Мартынов, восьмидесяти двух лет.

Между двумя этими событиями не было никакой видимой связи. И нам остаётся только порадоваться тому, что книга вышла ещё при жизни этого тихого скромного пенсионера и попала к нему в руки. На полях её А. П. Мартынов сделал несколько пометок. Внимание его притянула глава под названием «Автор книги – Н. Ленин», где речь шла о возникновении и закреплении в истории знаменитого псевдонима. Собственно, авторы лишь констатируют: где-то с мая 1901 года В. И. Ульянов стал подписываться «Ленин» вначале под записками и письмами, а вскоре под статьями и более крупными работами. Происхождение же псевдонима, по Зазерскому и Любарскому, дело загадочное, неясное, а впрочем, не столь важное. Вот небольшой отрывок из главы:

«Имя Ленина становится отныне главным псевдонимом Владимира Ульянова.

– Откуда же взял Ленин этот основной свой псевдоним? – спросят много лет спустя Крупскую.

– Я не знаю, – ответит она, – почему Владимир Ильич взял себе псевдоним Ленин, никогда его об этом не спрашивала. Мать его звали Мария Александровна, умершую сестру звали Ольгой. Ленские события были уже после того, как он взял себе этот псевдоним. На Лене в ссылке он не был».

И авторы книги меланхолично умозаключают:

«Вероятно, псевдоним выбран случайно, вроде того как Плеханов писал однажды под псевдонимом Волгин».

Представляю, как пенсионер Мартынов усмехнулся постыдному неведению, а возможно, и криводушию двух учёных мужей, историка и журналиста, затем взял ручку и написал на полях книги, просвещая Е. Зазерского и А. Любарского:

«Псевдоним Н. Ленин получен в мае 1901 г. по паспорту дипломатическому, передали паспорт своего отца Н. Н. Ленина – Сергей Николаевич Ленин и Николай Николаевич Ленин, оба тайные советники, автоматически имевшие дипломатический иммунитет».

Легко вообразить недоумение большинства прочитавших сей необыкновенный комментарий. Какой такой дипломатический паспорт? Какие ещё Николай Николаевич и Сергей Николаевич Ленины? Разве существовали другие, не псевдонимные, натуральные Ленины? Ну, хорошо, пускай существовали, отыскались на просторах империи «однофамильцы», случайные такие совпадения бывают, но к вождю-то они разве отношение имели?.. А если и существовали, и отношение имели, то что тогда за странное неведение Крупской, а за нею вслед и всех советских историков?.. Да и кто такой этот Мартынов, что он себе позволяет?..

Но А. П. Мартынов позволяет себе куда больше, нежели просто какую-то версию происхождения знаменитого на весь мир псевдонима. Напротив удивительного заявления Крупской «Я не знаю, почему Владимир Ильич взял себе псевдоним Ленин, никогда его об этом не спрашивала» он уверенно пишет ещё более удивительное:

«Маскировка женской ревности».

Заверяю читателя, что Андрей Павлович Мартынов был здоров, ясен умом и не склонен к опрометчивым заявлениям и поступкам, тем более политического свойства. Написанное им и рассказанное (о рассказанном речь впереди) предназначалось двум-трём близким ему людям, а не широкой публике. И умер он через три года в достойной благородной старости, в болезнях телесных, но в полном рассудке.

Выясним же, сколь это возможно, что за человек был А. П. Мартынов, как нам следует относиться к его откровениям – с доверием или со скепсисом. Знакомство будет обстоятельным, на чей-то взгляд, возможно, чересчур обстоятельным, но время и внимание, потраченное нами, оправдаются в конце статьи, за это могу поручиться».

 

 

*  *  *

 

Н-да-а… Тареев отложил рукопись, расслабился и прикрыл глаза. Неплохо, неплохо… Умел писать старик в те давние года, этого у него не отнять. Язык, стиль, интригующие читателя вопросы, оставляемые до каких-то пор без ответа… Форма сразу найдена вполне соответствующая. Что-то такое в жанре «очевидное – невероятное». Ну, так и надо, так и надо было писать в то время. А сегодня… сегодня сказать трудно. Скорее всего, нынче так писать нельзя. Тогда был романтизм, была новизна и тяга к сенсационности, нынче требуются уравновешенность и академизм. Ну и прекрасно, эта рукопись и не предназначена для публикации, она исходный материал, который то ли ещё будет взят в работу, то ли взят не будет, решение о том впереди.

Анфизов сидел в своём кресле с закрытыми глазами и, кажется, дремал или даже спал, а не отдыхал, как Тареев. Интересно, на что он рассчитывает, какого ожидает мнения о своём опусе? Всякий автор ожидает, конечно, бурного одобрения или даже восторга, в данном случае – горячего интереса и действий в сторону публикации. Говорить об этом было пока рано, но что-то… что-то такое уже намечалось. Что ж, продолжим в умеренном темпе знакомство с загадочным гражданином Мартыновым.

«Сохранилась, – читал он дальше, – автобиография А. П. Мартынова, очень подробная, написанная видимо, для одного из ведомств министерства обороны, ибо завершается словами «с августа 1943 года демобилизован и снят с военного учёта». Несколько страниц машинописного текста с авторским росчерком внизу каждой страницы – очень, кстати, похвальная предусмотрительность.

Из автобиографии следует, что родился А. П. Мартынов в мае 1897 года в Петербурге. Отец – бухгалтер на железной дороге и в страховом обществе, а при советской власти – «в разных учреждениях». Закончил А. П. Мартынов Петергофскую мужскую гимназию с отметками, как он подчёркивает, «4» и «5». В 1916 году поступил на юридический факультет Петроградского университета, откуда выбыл в 1918 году, цитата – «по вступлении в ряды ВКП(б) и избрании членом Совета рабочих и крестьянских депутатов посёлка Володарка Петродворцового района. В 1919 году участвовал в обороне Петрограда, Копорский участок».

Тареев оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на хозяина. Тот сидел в прежней позе с закрытыми глазами. Спит? Дремлет? Лучше не будить, конечно, не беспокоить по пустяковым вопросам.

– Что-то непонятно, уточнить хотите? – проговорил Анфизов, не размыкая век и даже не шевельнувшись. Оказывается, он не дремал и не спал, просто так отдыхал.

– Да, вот тут неточность у Мартынова. Он пишет в автобиографии, что в 1918 году был в Володарке, а Петергоф называет Петродворцом. Володарским посёлок стал в честь Володарского, а он погиб намного позже. Петергоф переименовали в Петродворец вообще после Великой Отечественной войны. Он путается во времени.

– Вы правы только относительно Петергофа, его сделали Петродворцом в 1944 году, чтобы убрать немецкое название. Биографию Мартынов писал в 60-х годах, машинально назвал город современным новым именем. А с Володарским у него всё правильно. Володарского убили в июне 1918 года и немедленно увековечили его, назвали по нему посёлок. Раньше этот посёлок назывался, кажется, Сергиевым или вроде того. Я вас понимаю, вы засомневались, в адеквате ли этот человек, можно ли доверять его сведениям. У меня относительно него сомнений нет, я доверяю.

– Что ж, прекрасно. В свою очередь я доверяю вам.

– Если будут ещё вопросы по ходу чтения, не стесняйтесь, спрашивайте. Так мы быстрее подойдём к финалу.

– Совершенно согласен. Спрошу, если будет необходимость.

Тареев снова принялся за чтение.

«В 1920 году Мартынов приезжает в Москву, где по поручению агитпропа читает в кремле для полковых комиссаров доклад о международном положении. Здесь в автобиографии следует любопытный пассаж, который будет лучше привести целиком:

«Проходивший мимо зала тов. В. И. Ленин обратил внимание на мой доклад, прослушал часть его и дал указание ЦК РКП(б) командировать меня в распоряжение ЦК КП(б)У для организации политпросветительной работы в местных округах и губерниях. Там меня решили использовать на самом боевом в то время участке – Одесском военном округе»…

Вот и Ленин появился, отметил иронически Тареев. Опознал, что ли, своего внебрачного сына? Если опознал, то почему направил на Украину, подальше от себя, да ещё на «самый боевой» участок, а если не опознал, то это как-то не стыкуется с версией о внебрачности и отцовстве – не мог же он совсем не быть в курсе. Дальше Тареев уже не читал, а просматривал, ускоренно двигаясь по анфизовскому пересказу биографии Мартынова с отдельными оригинальными вставками:

«…Я сразу окунулся в ситуацию, работая по 16-18 часов в сутки без выходных дней…

…наладил поочерёдно политработу в трёх полках 6-й Одесской коммунистической бригады особого назначения…

…принимал активное участие в работе органов ВЧК Украины, раскрыл ряд крупных вредительских организаций и провёл чистку от взяточников, трусов и шпионов…

Принимал участие в боевых действиях как начальник 3-го и 4-го оборонных участков Румынской границы…

…В ноябре 1921 года временно исполнял обязанности начальника обороны всей Румынской границы, где началось наступление белогвардейских отрядов, поддержанное румынской армией…»

В 1922 году партия отзывает его с Украины и направляет в Петроград для налаживания кооперативного дела, в соответствии с новой экономической политикой, то есть, резко меняет направление деятельности Мартынова. В то время, да и позже, существовал такой термин: «бросить». Партия бросала своих верных членов на любой участок, исходя из потребности дня. Кооперацией он занимается до 1926 года, а затем стал работать «в сфере технологии пищевых продуктов, занимая поочерёдно разные должности в разных учреждениях»… Например, несколько лет руководил некоей химико-технологической лабораторией «Ленсельпрома», причём должность его называлась «профессор технологии новых пищевых ресурсов». Профессор, это надо же!.. «Преподавал химию и товароведение в Ленинградском научном обществе рационального питания»… Рациональное питание – это, должно быть, которое тебе по карману. Анекдотичное название, похожее на тайное общество «Меча и Орала».

В 1936 году новый извив биографии, новый бросок верного партийца, на другой фронт – идеологический: «Я работал лектором Ленинградского областного лектория и выполнял поручения отдела агитации и пропаганды Ленинградского обкома ВКП(б) в ленинградских институтах и на предприятиях как Ленинграда, так и Мурманской области, а также Карело-Финской АССР».

Затем уже – война.

В блокадном Ленинграде Мартынова логично возвращают на работу, связанную с «технологией пищевых продуктов», и здесь он трудится, по-видимому, самоотверженно, не за страх, а за совесть, изыскивает новые виды пищевых ресурсов, разрабатывает нетрадиционные пищевые технологии, организует пункты общественного питания. Он приводит названия тем своих научно-практических разработок:

«Технология блюд из древесной муки»… «Приготовление блюд из размолотой яичной скорлупы»… «Использование ветвей деревьев для приготовления витаминно-питательных отваров»… «Салаты из листьев деревьев, дикорастущих трав и растений»…

Боже мой, меню почти зоологическое… Неужели это можно было есть?..

Наконец Тареев добрался до завершения автобиографии, до конечного её абзаца:

«В 1943 году я был мобилизован в ряды Советской армии для обороны Ленинграда, ранен и контужен в районе станции Обухово, потерял частично слышимость на правое ухо и видимость на левый глаз, вследствие чего 6 августа 1943 года был демобилизован и снят с военного учёта». Подпись: А. П. МАРТЫНОВ.

 

 

*  *  *

 

Уф-ф-ф!.. Тареев отвалился на спинку кресла и в блаженном расслаблении прикрыл глаза. Читать это жизнеописание было непросто, особенно оригинальные мартыновские строки, написанные смесью языка канцелярского с пролеткультовским. Если бы не Анфизов с его комментариями и пояснениями, если бы не этот жанр журналистского пересказа с нечастыми цитатами из автобиографии, неизвестно ещё, сумел бы Тареев вообще прочесть текст до конца. Впрочем, какое там до конца, в рукописи Анфизова ещё добрых десятка два страниц. По-видимому, всё главное – впереди.

Впечатление биография произвела на Тареева смутное. Кислое, в общем-то, впечатление. Столько всего человек прошёл, стольким занимался, столько знал и видел, а каков результат?.. Практически никакой. Ранен, комиссован, снят с военного учёта. Автобиография кончается 1943-м годом, Мартынову всего-навсего сорок шесть лет. Что он делал дальше? Пока что неизвестно, может быть, Анфизов знает. Спросим, уточним, пусть проясняет. А в целом впечатление такое, что человека этого поддерживали, подтягивали, давали назначение туда, сюда, испытывали в различных делах, и нигде он не сумел показать себя наилучшим образом, нигде не сумел закрепиться. Старался, по-видимому, закрепиться хоть где-нибудь, а получается и швец, и жнец, и на дуде игрец. Он и агитатор, и научный лектор, он и чекист, он и пограничник, и кооператор, и специалист по рациональному питанию (смешно звучит, ей-богу!), и изобретатель несъедобных блюд для голодающих, и, наконец, солдат (или офицер, это непонятно), провоевавший пару месяцев, затем в отставку по ранению и – домой. Нет, незавидный получается итог столь бурной деятельности. Если это, конечно, итог, если дальше не было чего-то столь же бурного. Это должен знать Анфизов, вот пускай и поясняет…

Против своей воли Тареев ощутил что-то вроде сочувствия к этому, видимо, неплохому, но малоспособному человеку. Особенно умиляло изобретательство в блокадном Ленинграде блюд из размолотой яичной скорлупы и салатов из листьев деревьев. Разве это серьёзно? Между прочим, чтобы получить размолотую яичную скорлупу, надо вначале получить скорлупу, а перед этим получить сами яйца. Откуда они в умирающем от голода городе?.. Разве что в Смольном, где, уж конечно, от голода не умирали…

Анфизов встрепенулся в своём кресле, видимо, дремал в последние минуты, откашлялся и спросил:

– Как двигаются дела? Докуда дочитали?

– Окончил автобиографию пополам с биографией, там много ваших пояснений, пересказов.

– М-да, конечно, пришлось ему помогать, иначе было бы похоже на личное дело из канцелярии. Понимаете, я эту автобиографию держал в руках, прямо из неё брал все выдержки.

– Она была у Перова?

– Нет, конечно, была у Астанина Николая. Вообще все сведения о Мартынове – от Николая. У Перова старческая деменция, он путает всё на свете, рассказывает вроде бы внятно и понятно, а начинаешь анализировать – чепуха получается. Вот Николай другое дело, у него всё от фактов. Вы должны понять: Мартынов и Перов были друзьями, ровесниками, и оба дружили с отцом Николая, ну, с тем, который Хрущёву писал. Оба бывали в доме у Астаниных, Перов реже, Мартынов чаще, вот от него напрямую и сведения. Николай тогда ещё подростком был, но всё понимал и живо интересовался. Мартынов много рассказывал, его записывали, в том числе даже на магнитофон. И я эти записи слушал и конспектировал.

– А кем был старший Астанин?

– В том-то и дело, что он был человеком серьёзным, преподавал в вузе историю КПСС, марксизм-ленинизм, исторический материализм и ещё что-то такое.

– Преподаватель марксизма – серьёзный человек?

– А почему нет? Всё зависит от самого человека. На Западе очень многие интеллектуалы были марксистами. Пикассо, например, Сартр, Ив Монтан, Марина Влади…

– Ну, если Марина Влади, тогда конечно.

– Ехидничаете? Валяйте, насмехайтесь. А люди эти, Астанины, отец и сын, время своё, силы свои тратили, что-то раскапывали, старались дойти до истины. Николай и статью написал по рассказам Мартынова о происхождении псевдонима – только о псевдониме, о возможном родстве ни слова, и всё равно нигде статью не приняли, в точности как впоследствии и мою, которую вы читаете. Дальше в моей статье будет о псевдониме, вы как раз до этого дошли.

– А о том, что незаконный сын, об этом будет?

– Обязательно. Ради этого я и писал. В заключительной части будет.

– Ну, хорошо. Идём дальше.

Тареев взял с колен рукопись, кивнул Анфизову, показывая, что разговор закончил, что переключается на другое, и стал читать.

 

 

*  *  *

 

«Интересная деталь: кроме вышеприведённой автобиографии у А. П. Мартынова есть ещё важный документ, служебная анкета ранних лет, и в ней своего отца П. А. Мартынова он называет приёмным отцом. Это обстоятельство пока оставим без внимания, оно нам не понадобится в данный момент, но мы к нему ещё вернёмся.

Домашние застольные беседы с Андреем Павловичем, далеко не все, но многие и важные, были записаны на магнитную плёнку Астаниным-старшим и перешли потом в распоряжение Астанина-младшего. То, что А. П. Мартынов знал и что наговорил, намного превосходит то, что мог бы знать скромный пищевик-технолог, изобретавший в блокаду супы и салаты. Надо признаться, рассказчик он не блестящий, речь его пестрит канцеляризмами вроде «в действительности имел место другой факт» или «Владимир Ильич осуществлял в тот период времени руководство». Что поделать, его вылепило время, и оно же его «окультурило». Но в искренности, в правдивости рассказчика эти записи никакого сомнения не вызывают. Эта скупая, без изысков и налёта краснобайства речь, этот мягкий, по-старчески тусклый голос, педантизм, боязнь допустить неточность («сейчас вспомню, минутку… да, правильно, это было в таком-то году»), притом, где уместно – шутка, даже смех, когда припомнилось смешное. Всё это очень далеко от лицедейства, от какой-то роли, от игры.

Воспроизводить буквально, подобно стенографисту, речь Мартынова не станем, чтобы сэкономить время читателя, дадим её в пересказе.

«Псевдоним «Ленин» действительно происходит от названия реки Лена, только ни Владимир Ильич, ни другие Ульяновы к этому непричастны. При Петре Первом был служивый человек по фамилии Плаксин. Пётр, ценивший его рвение, решил возвести его в дворянское достоинство, но фамилия Плаксин ему не нравилась, и царь спросил Плаксина, откуда родом он и его предки. А отец Плаксина участвовал в покорении Восточной Сибири, обосновался на реке Лене и жил там долгое время, там и тогдашний Плаксин родился. Плаксин сообщил об этом Петру, вот царь и решил: в таком случае будешь Лениным. От этого первого Ленина пошёл род дворян Лениных, с потомками которых познакомился В. И. Ульянов и от которых получил свою вторую фамилию.

Владимир Ильич приехал в Петербург из Самары в 1890 году. Его привёз с собою товарищ по фамилии Шухт, с которым они познакомились и подружились там, в Самаре. Шухта звали Аполлоном Александровичем, он был сыном генерала, сам гвардейский капитан, но это не помешало ему примкнуть к революционному движению. Он был в чём-то заподозрен, обвинён и приговорён к ссылке в Самарскую губернию. Там-то с ним и познакомился В. И. Ульянов. Познакомился и стал домашним учителем малолетнего сына Шухта. К 1890 году окончился срок ссылки Шухта, он собрался возвратиться в Петербург, и Владимиру Ульянову тоже нужно было в Петербург, чтобы сдать там экстерном экзамен на диплом юриста. Они выехали вместе, семья Шухта и В. И. Ульянов.

В Петербурге Владимир Ильич остановился вначале у Шухтов в их большой квартире на улице Сергиевской (теперь она Чайковского), затем снял для себя квартиру. А у Шухтов была фамильная дача в Царском Селе. Владимир Ильич стал наезжать к ним на дачу. Там же, в Царском Селе, находилась и дача Лениных, потомков того самого Плаксина, получившего дворянство от Петра Первого. Старшего Ленина, отца семейства, звали Николаем Николаевичем, он имел чин тайного советника. У него было два сына – Николай и Сергей. Стало быть, всего Лениных было трое: Николай Николаевич старший, Николай Николаевич младший и Сергей Николаевич.

Оба младших Ленина были старше Владимира Ульянова лет на десять-двенадцать, и оба занимали высокое положение в обществе. Сергей Николаевич был крупным помещиком-землевладельцем Ярославской губернии, там находилась их родовая вотчина, село Ленино. Николай Николаевич – младший служил в министерстве юстиции, занимал там важный пост. Оба брата, несмотря на своё дворянство и высокое положение, были демократических убеждений, сочувствовали революционерам и даже помогали им, в основном материально. Эти люди много сделали для В. И. Ульянова, их роль в его жизни столь велика, что существует следующее свидетельство:

Владимир Ильич подписал один из первых своих декретов псевдонимом «Ленин». Бонч-Бруевич, готовя декрет к обнародованию, приписал спереди: Ульянов, – а слово «Ленин» взял в скобки. В таком виде декрет пошёл в мир. Узнав об этом, Владимир Ильич рассердился и сделал Бонч-Бруевичу выговор. То возразил: «Но, Владимир Ильич, вы же Ульянов, об этом все знают, а Ленины – это другие, об этом тоже всем известно». – «Да, – ответил Владимир Ильич, – я Ульянов, но если бы не было тех Лениных, не было бы и нынешнего Ульянова». Но подписываться только Лениным после первого декрета было уже нельзя, и дальше подпись стала двойной.

Другое свидетельство: умирающего Владимира Ильича спрашивают собравшиеся у его постели члены ЦК, под каким именем он хотел бы остаться в истории. Попросив жестом натёртое мелом стекло (он в последние дни мог изъясняться только таким способом), он начертал на нём пальцем: «ЛЕНИН». Это расстроило Крупскую, она вне себя выбежала из комнаты. Помните пометку про «маскировку женской ревности»?..

В советской истории роль С. Н. Ленина и Н. Н. Ленина в жизни В. И. Ульянова с самого начала преуменьшалась, замалчивалась, а позже и вовсе была засекречена. Засекречено было даже само существование подлинных Лениных. Но почему?

Их знакомство произошло, как уже было сказано, в Царском Селе. Вскоре оно переросло в дружбу, а затем и в сотрудничество. Сергей Николаевич был не только землевладельцем, он был ещё и теоретиком сельского хозяйства, экономистом, автором многих научных статей, видным членом Вольного экономического общества. Его знания, его работы впоследствии активно и широко использовал В. И. Ульянов, причём вовсе этого не скрывал. Николай Николаевич со своей стороны помогал ему как сотрудник министерства юстиции, возможности у него были немалые. Оба Ленина помогали РСДРП материально. Николай Николаевич, например, получал жалованья 14000 рублей в год, и 4000 из них отдавал Владимиру Ильичу. На такие деньги вполне можно было существовать и вести революционную борьбу.

Вот мы подходим напрямую к псевдониму.

В 1900 году после возвращения из ссылки Владимир Ильич решил уехать за границу. Покинуть Россию легальным путём он не мог, поскольку находился под надзором полиции, его бы просто не выпустили. Нужен был заграничный паспорт, причём на чужое надёжное имя, не вызывающее никаких подозрений. И вот Николай Николаевич Ленин передаёт Владимиру Ильичу паспорт на имя своего умершего к тому времени отца, тоже Николая Николаевича Ленина, обозначенного в паспорте как тайный советник его величества. Обладатель такого паспорта мог пересекать границу беспрепятственно, без таможенного досмотра, он являлся обладателем дипломатического иммунитета. Оставалось только переправить в паспорте возраст, что и было легко сделано партийными умельцами, которые могли бы и сам паспорт подделать, только в данном случае в этом не было нужды, паспорт был подлинный и сверхнадёжный. По этому паспорту и уехал в свою первую эмиграцию Владимир Ильич, и вскоре за границей стали появляться в печати статьи за подписью «Н. Ленин», «Николай Ленин».

Вручение паспорта Владимиру Ильичу произошло в присутствии Н. К. Крупской. Не знать о происхождении псевдонима она, разумеется, никак не могла. Утверждение её, что она никогда не интересовалась этим вопросом, вызвано особенной причиной. Вспомним ещё раз про маскировку женской ревности. Так неужели, в самом деле – женщина? В таком деле – женщина?.. Да, так вот получается, что женщина. Но не только в деле – в жизни. В жизни молодого помощника присяжного поверенного В. И. Ульянова. Женщину звали Инна Васильевна Филиппова».

 

 

*  *  *

 

Тареев отложил рукопись, поднялся из кресла и сделал по комнате несколько шагов туда, потом сюда, как делают такие разминочные шаги засидевшиеся за компьютером офисные великомученики. Он засиделся, это точно, причём в таком не офисном жёстком кресле с прямой как аршин спинкой. Он и руками сделал несколько движений, как бы расправляя воображаемые крылья.

Анфизов обеспокоенно посмотрел на него.

– Устали?.. Или уже надоело?

– Не устал и не надоело. Просто перерывчик маленький, производственная гимнастика, будем считать. Вообще, такое надо читать с перерывами, чтобы лучше усваивалось. Одним махом глотать такой текст не годится.

– До какого места дочитали?

– До появления женщины, той самой Филипповой.

– Вот, значит, дальше будет интереснее.

– Женщина в жизни мужчины это всегда интереснее прочего. А ведь мы даже забыли, что он – мужчина. То есть, не мы забыли, а нас принуждали об этом забыть. Я-то лично в сусальную историю о единой и неделимой любви между В. И. Лениным и Н. К. Крупской никогда не верил, хотя не смог бы объяснить, почему именно. Было в этой сказке что-то противоестественное, что-то не принимаемое здоровым сознанием. Правдоподобнее звучали слухи о связи с Инессой Арманд, но и там была политика, и попробуй отдели её от романтики. Посмотрим, что нам расскажет Мартынов об этой загадочной Инне Филипповой. Впрочем, я не забываю, что всё это вами написано.

– Простите, не написано, а записано. Даю вам слово: что он наговорил на магнитофон, то я и перенёс на бумагу, выправлял только стилистически, убирал повторы, явные оговорки, отклонения от темы. По существу не упустил я ничего и не прибавил, даже постарался сохранить его манеру, но, кажется, это не получилось… Нет, поверьте, моего там ничего, кроме моей пишущей машинки и старания записать всё как есть.

– Ну, дай бог, дай бог… Продолжу изучать ваш манускрипт исторической важности.

Тареев вернулся в кресло и с возросшим интересом продолжил чтение.

«Там же, в Царском Селе, по соседству с дачей Лениных была дача Василия Филиппова, гвардейского полковника, светского человека, уже не слишком молодого, к тому же вдовца. Дочери его Инночке в ту пору было лет семнадцать или восемнадцать. В Инночку был не на шутку влюблён молодой холостяк Николай Николаевич Ленин. Влюблён и, возможно, даже помолвлен, но это лишь предположение, помолвки часто были по-семейному негласные. И вот, в их кругу, в кругу Шухтов, Лениных и Филипповых, появляется двадцатилетний Владимир Ульянов.

Яркая темпераментная личность Ульянова производит на девушку впечатление. При этом – сходство возрастов. Николай Николаевич, не будем этого забывать, был значительно старше. Не будем также забывать, что весь этот круг находился под влиянием антимонархических революционных идей, а Владимир Ильич уже тогда выказывал способности лидера, полемиста, страстного, красноречивого оратора. Как бы там ни было, а между Инночкой и Владимиром Ульяновым вспыхнуло взаимное горячее чувство. Оно не ослабело и спустя многие годы, и было унесено Владимиром Ильичом в могилу. Об этом чувстве, об этой любви и об этой любовной связи знали тогда многие, знали и в последующие времена, знали в том числе многие историки, но писать об этом не дозволялось, как не дозволяется писать и сейчас.

Владимир Ильич был в ту пору совсем не таким, каким мы привыкли его представлять. Ну, например, он курил. Можем ли мы представить В. И. Ленина с трубкой, с сигарой, с папиросой? Это трудно даже вообразить. А он вовсю дымил в те годы, и едва не пристрастился к курению на всю жизнь. А отучила его от курения именно и только Инна Филиппова. Цитата из письма В. И. Ульянова к матери:

«Дорогая мамочка, тебе очень не нравилось, что я курю, и ты желала, чтобы я бросил это занятие. Тебя я не слушался, но вот милая Инночка сделала то, что не удалось сделать тебе».

Инна Васильевна готовилась стать оперной артисткой, усиленно занималась, брала уроки пения и сценического мастерства. Она и стала затем артисткой, причём артисткой очень неплохой, не из последнего ряда. Многие старые театралы, а также историки русской сцены наверняка помнят это имя – Инна Васильевна Филиппова-Ленина.

Да, Инна Филиппова стала ещё и Лениной – по мужу, разумеется. Сочеталась она браком с Николаем Николаевичем Лениным, её давним вздыхателем, ухажёром, кандидатом в супруги, в 1907 году. Инне Васильевне было уже не меньше тридцати, Николаю Ленину под пятьдесят. Выходит, около 15 лет составляют загадочный временной промежуток, от знакомства В. И. Ульянова с И. В. Филипповой и с братьями Лениными до замужества Инны Васильевны, причём замужества за человеком, который появился в её жизни прежде В. И. Ульянова и считался все эти годы её женихом. В этом промежутке уложились огромные по значению политические и иные события, включая эмиграцию Ульянова после трёх лет ссылки, Первую русскую революцию, войну с Японией. Для нас же особенно интересны два события из этого промежутка: женитьба В. И. Ульянова на Н. К. Крупской (июль 1898 г.) и принятие им своего знаменитого псевдонима (май 1900 г.).

Итак, Н. Н. Ленин передал свою фамилию в разное время и при разных обстоятельствах двоим близким людям, один из которых был его младшим товарищем и политическим единоверцем, другой – любимой с давних пор женщиной, многолетней невестой. То, что младший товарищ сам сблизился с его невестой – назовём эту деликатную ситуацию таким словом, – и она ответила ему полной взаимностью, это, видимо, не слишком повлияло на взаимоотношения между членами треугольника. В полном, заметим, соответствии с тогдашней революционной маралью.

Брак между В. И. Ульяновым и Н. К. Крупской был партийным, деловым браком, необходимым для более продуктивного пребывания Владимира Ильича в Шушенском. Это было несомненным фактом для многих партийцев, знавших Ленина и Крупскую. Революционеры не придавали большого значения церковным обрядам, практически этот брак не был обязательным ни для одного, ни для другого. Владимир Ильич все эти годы не оставлял надежды жениться на Инне Васильевне, как только позволят обстоятельства его непростой, сугубо теперь уже политической жизни. Но Крупская была такой же революционеркой, он могла следовать за Владимиром Ильичём туда, куда было необходимо, а Инна Васильевна была артисткой, у неё складывалась своя творческая жизнь, фактически она жила жизнью театра. Всё было против их супружества.

До 1907 года они всё-таки надеялись, что смогут жить вместе, но после окончательного поражения Первой русской революции, когда Владимир Ильич вновь должен был уехать в эмиграцию, стало ясно, что этому не суждено сбыться. А устраивать свою личную жизнь Инне Васильевне было уже пора. И вот, перед тем как покинуть Россию, он пишет на даче в Финляндии, где тогда укрывался, прощальное письмо Инне Васильевне такого содержания:

«Я покидаю Вас и освобождаю от слова, которое мы дали друг другу. Вы можете поступать так, как посчитаете нужным. Я же сохраню верность своему слову до конца моих дней».

Через несколько месяцев после этого письма Инна Васильевна и Николай Николаевич Ленин поженились. Наконец-то поженились, можно прибавить сочувственно.

Почему же партийное руководство впоследствии наложило запрет на историю происхождения псевдонима «Ленин»? Главным делом потому, что здесь, кроме всего прочего, была замешана женщина, её долгая любовная связь с В. И. Ульяновым, а это противоречило созданному идеологами образу Владимира Ильича как человека абсолютно непогрешимого, аскетичного, безраздельно отдавшего себя делу революции, ну, и ещё немножко Надежде Константиновне Крупской. Была и ещё причина, очень и очень нерадостная.

И Николай Николаевич, и Сергей Николаевич Ленины – оба погибли во время Гражданской войны и, как нетрудно догадаться, погибли вовсе не от рук белогвардейцев. Сергей Николаевич был расстрелян чекистами в своём ярославском поместье в 1919 году. Сергей Николаевич умер от тифа, находясь в тюрьме, в Петрограде, немногим раньше, в конце 1918 года. Оба пострадали только из-за своего дворянского происхождения, да ещё, как предполагали современники, из-за своей фамилии, которую местные чекисты посчитали фиктивной, провокационной, придуманной для того, чтобы повредить авторитету вождя. Каким было их действительное отношение к новой власти, остаётся неизвестным, но прежним романтическим оно быть уже не могло.

Владимир Ильич не успел, а скорее, не смог им помочь. Инна Васильевна прислала ему гневное письмо такого рода: ваше мужичьё, ваше бандитское хамьё убило ваших лучших друзей, сделавших для вас так много. Вот она, ваша революция, которой вы так добивались, ради которой пожертвовали всем на свете, в том числе нашим с вами тогда ещё возможным счастьем!.. Владимир Ильич был сильно огорчён, искренне сокрушался и оправдывался в ответном письме, объяснял, что на местах новая власть не всегда ещё способна разобраться и принять справедливое решение, что, увы, идёт гражданская война, что таких войн не бывает без жертв, в том числе неоправданных…

После смерти мужа жизнь Инны Васильевны стала трудной, а после смерти пять лет спустя В. И. Ленина – очень трудной. Её ненавидела и всегда старалась ей вредить Н. К. Крупская, которая имела большой вес в правительстве, особенно в том, что касалось культуры. Стараниями Крупской вначале ей запретили в своей артистической деятельности использовать фамилию с приставкой «Ленина», а спустя немного времени уволили из театра и больше никуда не принимали. О её дальнейшей жизни, об обстоятельствах и дате смерти точных сведений не имеется».

(на этом кончается магнитозапись с рассказом А. П. Мартынова)

 

 

*  *  *

 

– Н-да-а… – протянул Тареев, откладывая рукопись. – Лихо закрутил ваш Мартынов и вы вместе с ним. Прямо историко-биографический детектив. Тут остаётся ещё с десяток страниц, но я с вашего разрешения сделаю перерыв. В таком деле спешить – только делу вредить.

– Золотые слова. Так может быть, чайку повторим?

– А пуркуа бы и не па, как говорили древние финикийцы.

– А наши предки говорили: чай не водка, его много не выпьешь.

– Да, а мы, их потомки, измельчали, чаю пьём больше, чем водки. Богатыри не вы, как говорится. Давайте, Артём Саввич, заваривайте свеженького!

Анфизов оживился, поднялся из кресла и бодро зашаркал в кухню. Было видно, что ему не в тягость, а скорее в радость принимать гостя, да притом из бывших коллег-сослуживцев. Он вышел, а Тареев, как в прошлый перерыв, принялся вышагивать по комнате, разминая слегка затёкшие суставы. Остановился у книжных полок, полюбовался кожаными корешками с золотым тиснением, снял одну книгу, раскрыл на титульном листе… Русско-французско-немецко-английский параллельный словарь 1895 года издания, Германия, Карлсруэ, издательство Мюллера. Шрифт очень мелкий, а в немецкой части к тому же готический, нечитаемый, но всё равно листать интересно. И вдруг напротив титульного листа в верхнем левом углу экслибрис: «из книг Р. А. ПЕРОВА» …

Какое-то неприятное чувство кольнуло Тареева. Ну, хорошо, картина с веерной красавицей – подарок, сам же он об этом сообщил, но вот и книга, и, возможно, не одна. Допустим, тоже подарок, но что-то в этом, какое-то не комильфо… Помогал, защищал бескорыстно, по долгу службы и просто как человек, но ведь и подарки принимал немалые… Впрочем, дело прошлое и давнее и, скорее всего, ничего здесь зазорного… А тут и чай приспел, доставлен и поставлен на журнальный столик: большой фаянсовый чайник, две чашки на блюдечках и печенье в стеклянной вазочке.

– Я всё же в некотором сомнении, – изрёк Тареев, после того как отпил полчашки и скушал печенюшку. – Эти Ленины… если они были столь видными особами, должны же остаться о них какие-то документальные свидетельства, не растворились же они в безвоздушном пространстве.

– Именно этого и хотели партийные историки, чтобы они растворились без следа, в этом направлении они и старались, только этого не случилось, следы всё же остались. И знаете, кто подвёл партийных историков, кто наследил? Сам же Владимир Ульянов. Вспомните, что Сергей Николаевич был землевладельцем, аграрием и агрономом, автором целого ряда работ по сельскому хозяйству. От него молодой товарищ Ульянов узнал многое по аграрному вопросу и вообще о хозяйствовании в государстве. И вот в 1899 году Владимиром Ульяновым опубликована монография, хорошо нам известная по названию «Развитие капитализма в России» за подписью, кстати, не «Ленин» и не «Ульянов», а «Владимир Ильин». В этой работе некий Владимир Ильин около десятка раз ссылается на статью некоего С. Н. Ленина «Сельскохозяйственные орудия и машины». И куда от этого денешься? В посмертном Полном собрании сочинений составители волей-неволей включили коротенькое «С. Н. Ленин» в аппарат имён собрания сочинений. Без комментария, без объяснений. Ну, хоть так, спасибо и за это!..

– Да-а, это факт, от которого не отмахнёшься. Правда, скептики скажут: совпадение и только. А другие Ленины где же?

– Есть и другие, никуда не делись. Я их отыскал, когда стал копать по этой теме. Достаточно было найти хотя бы один дореволюционный справочник «Весь Петербург». Нашёл в архиве справочник за 1916 год, вот вам копия соответствующей страницы…

Хозяин вынул из папки и протянул Тарееву лист, на котором стояло:

 

«Ленина (Филиппова) Инна Васильевна –

ж. д. с. с. 10 Рождественская, 4 – 6

 

Ленин Николай Николаевич –

д. с. с. Управляющий делами эмирит. кассы мин. ю.

10 Рождественская, 4 – 6, т. 17919

 

Ленин Сергей Николаевич –

т. с. член совета и уч. комитета м-ва Земледелия

В. О. 4 линия, 17, т. 67067».

 

– Поясняю: «ж. д. с. с.» – это значит «жена действительного статского советника», «д. с. с.» – «действительный статский советник», «т. с.» – это, естественно, «тайный советник». Как видите, и имена, и чины, и адреса, и даже телефоны. Не попробовать ли нам позвонить, попросить к аппарату господина Ленина, неважно которого?..

– Поразительно. Будто в кино. Будто ожившие тени…

– Ещё мне удалось найти справочники за 1907 и 1908 годы. За 1907-й год Инны Васильевны ещё нет, а в 1908-м году она уже появилась рядом с Н. Н. Лениным и под его фамилией. Всё правильно, Мартынов утверждал, что поженились они в 1907-м.

– А эта Инна Васильевна, какая она? Ведь есть где-то её фотографии.

– Всё, что касалось Лениных, всё методично и планомерно уничтожалось, снимков мужской части этой фамилии я не нашёл, а вот снимок Инны Васильевны, представьте себе, я видел. Оригинал хранился у Мартынова, а скопировал его, точнее, сделал снимок со снимка, Николай Астанин, у него я и видел. Там ей лет двадцать пять. Милый полудетский профиль, локоны, на плечиках пуховое боа. Прелестная, очаровательная женщина. Я бы не променял такую на мировую революцию.

– Это потому, что вы не Владимир Ульянов. Но давайте вернёмся к главному вопросу. Кто и почему решил, что Андрей Мартынов – сын Владимира Ульянова и Инны Филипповой?

– Всё, что касается этого вопроса, всё это я знаю от Николая Астанина и от старика Перова. Больше, конечно, от Николая, Перов был очень стар и часто высказывался невразумительно. Но оба говорили об этом как о несомненном факте.

– А что говорили-то? Что именно?

– Давайте допьём чай, и вы дочитаете мой материал, в нём я постарался сказать всё, что узнал. Решил использовать метод самого Николая: записал нашу беседу на магнитофон, потом прослушал несколько раз и перенёс на бумагу. Придал этому вид стенограммы. Прочтёте, а если что будет неясно, спросите.

– Прекрасно, допиваем чай…

Чай в ускоренном порядке был допит, Тареев взял рукопись, поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее, и продолжил читать с места, на котором остановился.

 

 

*  *  *

 

«АНФИЗОВ. Николай Фёдорович, я думаю, начнём с вопроса: где, когда и каким образом вы познакомились с Андреем Павловичем Мартыновым.

Н. АСТАНИН. Познакомился ещё подростком примерно в 1963 году, мне тогда было лет четырнадцать. Через кого-то из своих друзей с ним познакомился и близко подружился мой отец. Андрей Павлович стал бывать у нас. Вот у нас дома я его впервые и увидел.

А. Я знаю, что вашего отца, как и А. П. Мартынова, уже нет в живых. Кем он был, ваш отец?

Н. А. Отец был преподавателем марксистско-ленинской философии и эстетики, доцентом. В 50-е годы работал в Ленинградском университете на факультете философии, потом в других вузах, в последние годы жизни до самой кончины – в Академии художеств, в институте имени Репина.

А. Так можно полагать, что он испытывал к Андрею Павловичу… ну, что ли, профессиональный интерес?

Н. А. В какой-то степени, конечно. Но главное было всё же в их дружбе, которая, мне кажется, была искренней.

А. Мартынов часто бывал у вас дома?

Н. А. Довольно часто, и не только в городской квартире, но и на даче в Павловске.

А. Тогда позвольте задать деликатный вопрос: когда и как вы узнали, от кого вы узнали о… назовём это гипотезой, легендой – о том, что он, возможно, сын В. И. Ленина?

Н. А. Тогда же, видимо, и узнал, в середине шестидесятых годов. Я, повторяю, был подростком, и этот факт постепенно вошёл в моё сознание. Я ведь постоянно слышал разговоры отца с матерью, с друзьями.

А. Разговоры были именно такого свойства, что вот, мол, Андрей Павлович Мартынов – сын Владимира Ильича Ленина?

Н. А. Да, именно такого свойства.

А. И говорил об этом ваш отец серьёзно, с верой или же со скепсисом, только как о возможности?

Н. А. Несомненно, с верой.

А. Опишите, пожалуйста, Андрея Папвловича. Каким он был внешне? Фотографию я видел, но это фото, а вот в жизни?..

Н. А. Ну, если говорить о внешности… Небольшого роста сухощавый человек с мягкими располагающими чертами лица, с крупным «ленинским» лысым черепом, одетый очень скромно, даже, я бы сказал, бедновато. Манеры? Обычные, особых никаких. Словом, обыкновенный с виду человек, пенсионер, каких много. При этом очень располагающий к себе. В общении, в разговоре проникаешься к этому человеку симпатией. Что-то такое в нём было… не могу подобрать слово. Природная какая-то простота, порядочность, может быть.

А. Это уже действительно прямо-таки ленинские свойства…

Н. А. А представьте, что-то подобное и напрашивается. Вот именно ленинского, как мы это представляем по книгам и фильмам, в нём было много. Я, во всяком случае, ощущал это явно.

А. Но ведь такое ощущение могло быть вызвано самовнушением. Под воздействием легенды.

Н. А. Под воздействием я находился, может быть, в подростковом возрасте. Но ведь я и сейчас о нём так же думаю. Нет, дело тут не в самовнушении. Уверяю вас, как человек Андрей Павлович Мартынов, просто как некий пенсионер Мартынов без всяких легенд, очень был симпатичен, располагал к себе. В нашей семье его просто любили.

А. Был ли он похож в жизни на Ленина, как на фотоснимках?

Н. А. В жизни был похож гораздо больше, чем на фотоснимках. Жесты, мимика, какие-то интонации в голосе. Даже, представьте, знаменитое грассирование, такая лёгкая картавость…

А. Ну, это могло быть нарочитым, умышленным.

Н. А. В Андрее Павловиче не было ничего нарочитого. Это был естественный с ног до головы и очень скромный человек. Я полагаю, если его что и заботило, чего он опасался, это быть заподозренным в стремлении походить на известное нам историческое лицо. А стараться походить ему и не было нужды. По тем фотографиям, которые вы видели, уже можно сделать вполне определённые выводы.

А. Да, и притом выводы весьма значительные. Я, например, самостоятельно, без вашей, Николай Фёдорович, подсказки сделал вывод, что Мартынов имел портретное сходство, во-первых, с Ульяновым-Лениным – в фас, особенно верхней частью, во-вторых, на М. А. Ульянову, мать Ульянова-Ленина – нижней частью лица, и это очень объяснимо, так как они засняты в одном возрасте. Ну, и в третьих, похож на И. В. Филиппову – в профиль. Инна Васильевна на том снимке, который я вижу, заснята в профиль, и на одном из снимков Андрей Павлович заснят в профиль – тут сходство просто наглядное. Быть может, для того, кто будет об этом читать, звучит не слишком убедительно, но когда это перед глазами, вывод напрашивается однозначный.

Н. А. А каково же было мне, который мог видеть живого Андрея Павловича и отмечать это сходство при каждой встрече?

А. Спрашивали вы его когда-нибудь о возможном родстве с Лениным?

Н. А. Нет, никогда не спрашивал даже намёком. На такие вопросы в нашей семье был наложен прямой запрет, так отец мой решил, и меня в том числе предупредил. Да у меня и язык бы не повернулся вот так взять да и спросить в лоб. Я понимал, что это недопустимо.

А. Значит, в легенду были посвящены очень немногие?

Н. А. Не могу сказать, сколько именно человек. В основном, круг близких знакомых моего отца и самого Андрея Павловича.

А. А замечали ли вы интерес к Андрею Павловичу со стороны других людей, не из вашего круга? Специфический интерес, я имею в виду…

Н. А. Я вас понял. Замечал, безусловно. Он ведь был старым большевиком, знал и помнил многие события тех лет, был богатым источником для пишущих о революции, об истории Советской власти. К нему часто обращались, беседовали с ним, записывали что-то.

А. Что это были за люди?

Н. А. Точно не могу сказать. По словам Андрея Павловича, писатели, историки, музейщики, журналисты… Разный был народ, но я при этом не присутствовал.

А. И никто из них не пытался получить ответ на вопрос, не сын ли он В. И. Ленина?

Н. А. У меня сложилось впечатление, что да, пытались, но не впрямую, а обиняками. Отец, например, сокрушался, что вокруг Андрея Павловича вьются разные сомнительные людишки, выуживают у него не только сведения, но и документы – письма, справки из разных учреждений, фотографии, берут под честное слово на время и не возвращают, а если возвращают, то не подлинник, а копию. Пользуются его доверчивостью и уверенностью в порядочности других.

А. Судя по тем магнитозаписям, которые вы мне позволили прослушать, он был весьма осведомлённым человеком.

Н. А. Несомненно. Я убеждён, что он не говорил и не писал всего, что знал. Но даже то, что рассказывал, этого я лично нигде не читал и не слышал. По его словам, он общался со Сталиным, Дзержинским, Кировым, Зиновьевым. И, судя по всему, он находился в этом кругу с детства. Существует автобиографическая запись Андрея Павловича, там он рассказывает, что уже в 1906 году, то есть, когда ему было лет десять, он уже принимал участие в революционной деятельности, причём в непосредственной связи с Лениным. Этот сюжет использовала писательница Зоя Воскресенская. У неё есть рассказ «Ястребки», в нём она описывает мальчишек, стоявших на «стрёме» во время выступления В. И. Ленина в мае 1906 года в Народном доме графини Паниной. Одним из этих мальчишек и был Андрей Павлович. Кстати, ещё одним из этих мальчишек был известный уже вам Роман Алексеевич Перов, там они и встретились и подружились с Андреем Павловичем. Перов был единственным, кого писательница в рассказе назвала по имени – Ромка. Мартынов был назван другим именем, кажется, Федькой.

А. Боже мой, какие интересные обстоятельства и какие интересные вокруг нас личности! А Роман Алексеевич об этих событиях помнит?

Н. А. Прекрасно помнит и всем об этом рассказывает, только ему не очень верят, он, сами видели, производит впечатление чудаковатого.

А. Но ведь такое дело, стоять на «стрёме» у Ленина, кому угодно не поручат, тут нужен мальчишка проверенный. Из этого неизбежно следует вывод, что отец Андрея Павловича тоже был причастен к революционной работе.

Н. А. Приёмный отец, вы хотите сказать. Естественно, так и было. Родившийся в дворянско-революционной среде «незаконнорождённый» мальчик был отдан на воспитание людям надёжным, а надёжными революционеры могли считать только таких же революционеров, разделяющих их убеждения. Кроме того, впоследствии Павел Мартынов, приёмный отец Андрея, служил в ЧК, об этом у Андрея Павловича был документ, и это он указал в одной из своих анкет. Такое обстоятельство, по-моему, убедительно говорит о надёжности приёмного отца.

А. Вы бывали у Андрея Павловича дома?

Н. А. Бывал неоднократно. Он жил на площади Островского возле Александринского театра. У него была маленькая, метров десять или одиннадцать, комната в коммуналке, узкая такая, вытянутая, стены закрыты стеллажами с книгами, увешаны какими-то иллюстрациями, фотографиями. Помню хорошо первый визит туда вместе с отцом. Тогда я впервые увидел портрет Инны Васильевны. Меня поразили две вещи. Во-первых, надпись на фотографии внизу: «Инна Васильевна Филиппова-Ленина». Как Ленина?.. Почему Ленина?.. Ни о каких Лениных, кроме единственного великого вождя, я понятия тогда не имел. Главное же, фотография стояла в рамочке на этажерке, как обычно стоят портреты близких людей, родственников, родителей. Ну, а портретов самого Владимира Ильича тем более было немало, разных периодов и в разных ракурсах.

А. Меня смущает вот какой момент. Возьмём магнитозаписи рассказов А. П. Мартынова. Добрый час он повторяет в разных вариациях: «Владимир Ильич»… «Инна Васильевна»… «Инна Васильевна»… «Владимир Ильич»… но никаких особенных ноток в его голосе я не услышал. Ведь если принимать за факт, что Мартынов – их природный сын, притом об этом знающий, то не представляю, как он может сохранять невозмутимый тон, рассказывая о столь драматичной ситуации. О своей собственной ситуации в том числе. Быть сыном таких родителей, и молчать об этом всю свою жизнь, да ещё рассказывать о них как о посторонних ему людях, для этого нужно было уметь играть роль. Ну, не великий же он артист. Ведь должен же он был хоть как-то выдавать себя. Не примечали вы такого?..

Н. А. Я понял вопрос. Вот вы сказали «роль». Боюсь, что какую-то роль ему приходилось исполнять всю свою жизнь, просто он воспринимал её как данность, как необходимость.

А. Тогда вы сами себе противоречите. Ведь раньше вы сказали, что в Андрее Павловиче не было ничего искусственного, он был открытым и искренним.

Н. А. Я и сейчас это скажу. Видимо, «роль» здесь неточное определение. Это был такой образ жизни – вынужденный, им принятый и с его собственной точки зрения вполне оправданный. Не нужно забывать, что он был партийцем, убеждённым большевиком. Вот, партия так решила, значит, так и правильно. Значит, поднимать этот вопрос нельзя по высоким государственным соображениям. Начальству там, наверху, виднее, как подходить к этому вопросу, а ему, члену партии, надо просто выполнять. Вот так, я думаю, он для себя рассуждал. Никакого противоречия с его личной искренностью и открытостью я здесь не вижу. Мы знали о нём то, о чём говорить впрямую и даже обиняками не следовало. Он знал, что мы это знаем, но соблюдаем кем-то наверху установленное правило, и был, как мне кажется, благодарен нам за это. Вот и всё.

А. Ну что ж, пусть будет так. Теперь последний главный и при этом лобовой вопрос: вы лично верите, что этот достойный во всех отношениях человек был сыном Ленина?

Н. А. Я бы мог ответить очень коротко и вполне определённо, но я выскажусь иносказательно. Андрей Павлович был как-то у нас в гостях, сидели, пили чай, беседовали. Отца уже не было, он умер в 1974 году. Андрей Павлович был невесел, он сам уже перенёс инсульт, часто болел. Когда он стал уходить, я пошёл провожать его до автобуса. Дошли до остановки, стали прощаться. И тут он сказал с какой-то особой печалью и явно имея в виду нечто сокровенное, о чём прямо говорить не следует:

– Вот, Коля, придёт время, и всё тайное сделается явным, появятся открытые сведения и о псевдониме и обо всём другом, что с этим связано. Для многих это будет открытием, а ты уже будешь знать и о том, и о другом. Тебе можно позавидовать.

Эти его слова я часто вспоминаю. Только вот никак не могу решить, пришло уже то время или ещё нет».

 

 

*  *  *

 

На этом рукопись Анфизова кончалась. Никаких послесловий, комментариев, эпилогов. Просто точка в конце текста. Собственно, не кончалась, а обрывалась. Ну и ничего, главное содержание было в общем понятно. Финита!

Тареев с облегчением сунул рукопись в папку и потянулся, не поднимаясь из кресла.

– Ну, что, вижу – одолели-таки мою тягомотину.

– Одолел. Но почему тягомотина? Нет, вовсе нет, читал с интересом.

– И каков же вывод, каково будет ваше решение?.. [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в марте 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: