Венценосец

18+

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за июнь 2026:

 

На чтение потребуется 1 час 50 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

От постороннего, приславшего рукопись:

 

Не будучи по природе своей жалобщиком или брюзгой, всё же вынужден заявить, что помойка близ нашего дома обслуживается из рук вон плохо. Баки вовремя не опоражниваются, крупногабаритный мусор не вывозится. А мусора нынче ужас как много. Люди выносят его буквально кубометрами. Одной упаковки от различных покупок столько, что в первый же день бак, только что бывший пустым, уже полон. А ведь мы, домовладельцы, оплачиваем вывоз мусора, притом оплачиваем отдельной графой и за немалые, поверьте, деньги.

В последние дни ко всем прежним прелестям добавился выброс ремстройотходов. Какой-то жлоб, должно быть, толстосум, приобрёл квартиру то ли в нашем доме, то ли в доме рядом, и давай ломать, перепланировать, обустраиваться по своим явно нехилым возможностям. Забивает наши баки без зазрения совести всяческими строительными обломками, россыпью отбитой штукатурки, целыми пластами выломанных паркетин и бытовым ненужным хламом, оставшимся явно от прежних жильцов.

Неудивительно, что, выйдя к бакам с картонной коробкой из-под пылесоса, набитой разной приговорённой к выносу мелочью, я сразу приметил её, выделявшуюся относительно свежим, небросовым видом. Довольно пристойно она лежала поверх вороха скомканных драных обоев. Обыкновенная тетрадь, какие называли прежде «общими», в тёмно-вишневой дерматиновой обложке. Не знаю, есть ли нынче такие в продаже, эта выглядела словно из какого-то прошлого, может недавнего, может, далёкого. Любопытство моё взяло верх. Осмотрел вначале, нет ли грязи на обложке. Нет, обложка была чистой. Взял, пролистал – разборчиво, плотно исписана до последней страницы. Попробовал прочесть, строку, другую, третью… Почерк нервный, неустойчивый, то ученически каллиграфичный, то урывчиво спешашащий. Что-то вроде дневниковых записей, но никаких дней, чисел, даже года не проставлено. Неясно, когда писано, хотя бы приблизительно. Записки, в общем. Может – сумасшедшего? Не знаю, не берусь судить, хотя читал в неспешной обстановке уже дома. Читал, но понял очень мало. Местами, правда, было интересно. Сама тетрадь – вот, в натуральном её виде, как она была.

 

 

*   *   *

 

«Никто никогда не прочтёт эти строки.

Во всяком случае, пока я жив, такому не бывать.

Это лучшая гарантия того, что я пишу исключительно правду, ничего кроме правды. Впрочем, не уверен, что и сам себе не буду лгать непроизвольно. Ложь – внутреннее свойство человека, не зависящее от наружных обстоятельств. Не раз уже я замечал, что лгу без всякой надобности даже на бумаге, хотя уже в момент писания отлично сознаю, что лгу, и ложь моя бессмысленна.

Кажется, над этим задумывались древние мудрецы. Не помню, до чего они додумались, а я додумался и без них. Не потому ли лгут люди и в книгах, и в письмах, и даже в дневниках… Да нет, что там в дневниках, и в мыслях лгут, даже в мыслях, – так не потому ли лгут себе даже в мыслях, что боятся? Но кого?.. Понятно кого – Бога. Да, боятся именно его, хотя убеждены, что его не существует, как вот я, например, убеждён. В Бога мы, так называемые атеисты, не верим, но самым краешком мысли, уголком души мы допускаем, что есть там, наверху, Некто, а может быть, Нечто, знающее дела наши и мысли наперёд. И мы наивно, малодушно пишем не то, что хотели бы написать, и даже думаем не то, что действительно лезет нам в голову, а то, что безопаснее в данный момент нам думать и писать под взглядом невидимого наблюдающего.

Конечно, я не о тех трусливых, примитивных обывателях, которые боятся выглядеть неблагородно в своих собственных глазах, они – ничтожества, я их в расчёт не беру. Я говорю только о крупных личностях, о тех, которые чего-то стоят. О таких, как я, допустим. Не особенно самокритично, но зато правдиво. Буду так и далее писать без всякой оглядки на высшие силы. По сравнению с открывшейся передо мною грандиозной перспективой, по сравнению с вершиной, на которую мне вскоре предстоит взлететь, каким мещанским вздором выглядит всё остальное, какой мелочью!

Вот только этот тихий женский плач…

Его не слышно иногда по два-три дня, я успеваю позабыть о нём, и вдруг в самый неподходящий час и миг он поднимается из темноты двора, словно из-под воды. Не раз и не два я пытался опознать это окно, вглядывался в чернильную мглу, вычислял направление звука. Безрезультатно. Все окна одинаково неразличимы и фальшиво молчаливы, форточки у многих приотворены даже зимой в мороз, а звук в классическом дворе-колодце, это же такой раздел акустики, который надо изучать да изучать. Единственно, в чём я уверен – время суток. Он звучит лишь в темноте после заката, иногда к полуночи, иногда уже под утро, но непременно в темноте. Мне самому удивительно, что ночные всхлипывания какой-то лунатичной истерички заставляют меня так злиться и нервничать. Я знаю, что нервы мои в идеальном состоянии, как и вся в целом психика, уж это-то я знаю совершенно точно. Поэтому возникающее у меня иногда подозрение, что звуки эти, этот плач, мне только чудятся по причине расшатанных нервов, такое подозрение я отметаю самым решительным образом.

 

 

*   *   *

 

Как её зовут, я не знаю. Конечно, она говорила и, должно быть, не однажды, но к очередному её появлению, каковые случаются, по моим наблюдениям, раза два или три в месяц, я непременно забываю. Вот она стучится, и я узнаю её по стуку. По стуку я определяю человека даже лучше, чем по голосу. Звонок у меня не работает, почему – неизвестно, может, его вовсе нет, но мне он и не нужен. Для верности гляжу в глазок, в лестничном сумраке различаю её угловатый силуэт, склонённую в ожидании стриженую под мальчика голову, угадываю лицо, кажущееся при таком освещении лишённым плоти, чёрные провалы глазниц на черепе, словно вылепленном из сырой глины. Испытывая двойственное чувство раздражения и отчасти радости её приходу, отпираю, впускаю её. «Здравствуйте», – тихо говорит она, почти шепчет, она всегда говорит, будто шепчет, и это очень хорошо, громких голосов вообще не выношу, а в собственном моём жилище громкий голос способен довести меня до нервного расстройства.

Мы проходим в кухню, я молчаливо слежу, как она выгружает из сумки снедь. Это всегда что-то нехитрое, недорогое и в малом количестве. Багет, например, пачка сливочного масла, упаковка печенья, варёная колбаса в нарезке. Зачем она это приносит, не могу представить. Я её об этом не прошу, с едой у меня без особых проблем. Смотрю, как она раскладывает на столе эти сиротские гостинцы, но думаю не о них, думаю о том, что вскоре предстоит, и в который раз осознаю, что этого мне вовсе не хочется.

Она бесшумно идёт по квартире, наводя по пути тот минимальный порядок, какой ей представляется необходимым – подбирает мелкий сор, вытирает пыль с доступных ей поверхностей, подметает в углах, моет посуду, замачивает сложенное в ванной заношенное бельё. Я не мешаю ей, но не хочу и помогать, хожу за нею по пятам и наблюдаю за её санитарно-гигиеническими манипуляциями. Выражение лица у меня при этом, вероятно, снисходительное пополам с одобрительным: ну-ну, давай, если не лень, тебя об этом не просили, и благодарить не станут, но в общем спасибо, правильно действуешь. Затем я оставляю её довершать начатое и удаляюсь в кухню, ставлю чайник, накрываю на двоих.

Мы сосредоточенно пьём чай, закусываем. Если в радиоприёмнике есть музыка, я выпускаю её на волю, но совсем негромко, потому что я и музыки громкой не выношу, не только человеческого голоса. Трапезничаем мы, как и всё, что мы делаем, в полном безмолвии, нарушаемом только по крайней необходимости. «Ещё?», – роняю я вполголоса, когда вижу, что чашка её опустела. Она едва заметно шевелит головой отрицательно или утвердительно и в свою очередь предлагает мне бутерброд движением руки и вопросительным взглядом. Я отвечаю также жестом, принимаю бутерброд или отвергаю его.

Мы не говорим ни о погоде, ни о ценах, непременно возросших, ни о городских, а тем более о мировых новостях, мы не говорим даже о нас самих. Нам не о чем и незачем говорить, и оба мы ничуть не страдаем от этого. Что до меня, то я не только не страдаю, я буквально наслаждаюсь. Это дивная, неописуемая радость – человек, с которым говорить не обязательно, тем более когда человек этот женщина.

Женщина, которая молча, без всякого принуждения и без всяких условий исполняет свои женские обязанности, существует на свете в единственном экземпляре. Это она, моя невзрачная безмолвная подруга, имени которой я не знаю, потому что постоянно его забываю. Впрочем, и она не называет меня по имени. Скорее всего, она тоже не знает его. Раньше, может быть, и знала, но забыла. И прекрасно, и чудесно!

Сидя с нею за кухонным столиком, я иногда размышляю, а нужно ли вообще человеку имя. Если да, то для чего? Утверждают: чтобы отличать людей одного от другого. Чепуха! Одинаковых имён и фамилий тьма-тьмущая, и, тем не менее, никто не спутает полных тёзок, даже если у них один год, месяц и день рождения. Имена, фамилии и, уж тем более, отчества – блажь человеческая, украшения, наподобие татуировок. Как всякое искусственное украшение, они только мешают нам понимать человека. Следовало бы упразднить этот нелепый обычай, этот пережиток старины, неудобный для государственной власти. Его нужно заменить каким-то новым правилом, каким-нибудь эквивалентом вроде индекса, вроде набора букв и чисел в самых разных комбинациях. Однофамильцев в таком случае не будет. Миллиарды уникальных неповторяющихся комбинаций, и никаких однофамильцев, никаких тебе тёзок. Постепенно это можно будет сделать. Сразу люди не поймут, начнут противиться, упрямиться, а постепенно можно сделать что угодно. Вот когда я стану тем, кем вскоре должен стать… И это будет скоро, уже скоро!

Думая об этом, я одновременно думаю и о другом: о том, что чаепитие сейчас закончится, мы просидим в кухне ещё сколько-то времени, почти уже утомившись от общества друг друга и скучая, а затем поднимемся и перейдём в единственную обжитую комнату, где у меня стоит кровать, большая, ещё от родителей оставшаяся, чтобы улечься и начать делать то, что делать мне совершенно не хочется. Это нежелание заранее пугает меня, цепенит, и потому, когда мы впрямь оказываемся у ложа, и она, испуганно уставившись в одну точку (всегдашнее её выражение в такие минуты), начинает стягивать с себя одежду, я уже близок к тому, чтобы сказать «не надо, стой!» и навсегда остановить это бессмысленное действие. Но когда она полностью оголяется, и я вижу, какая она вся некрасивая, худая, плоская, безгрудая, похожая на сироту-подростка из приюта, меня словно подменяют, мне становится и жалко её и противно, и я быстро наливаюсь первобытной слепой похотью.

Я отлично сознаю, что это противоестественное, недостойное меня желание, что я не должен, не имею право желать этой женщины, я даже сознаю, что желаю её именно потому, что она очень мало походит на женщину, и понимание этого окончательно распаляет меня. «Я никогда не стану гомиком, никогда, – мысленно твержу я. – Это женщина, а я мужчина, и я с нею именно и только потому, что мы с нею – женщина и мужчина, только поэтому. Я – настоящий стопроцентный мужчина, я сейчас докажу это ей и себе!».

И я наваливаюсь на неё, распинаю её жалкое тело на мятых измызганных простынях и с ненавистью овладеваю ею. Сотрясаю и придавливаю всей своей тяжестью я её так, что, кажется, душа должна была вылететь из неё прочь. Но душа её отнюдь не намерена покидать своё хилое обиталище, а обиталище, то есть, тело, обнаруживает чёрт знает какую выносливость. Вот она уже начинает отвечать на мои агрессивные выплески, кусает меня, щиплет, бьёт, хватает за непредназначенные для этого места. В момент оргазма она кричит почти в полный голос низко и глухо, впрочем, скорее хрипит. В таком хрипе мне чудится что-то предсмертное, но затихает она подо мною похорошевшая, румяная, с мечтательно прикрытыми глазами и подобием улыбки на вспухших губах.

Мы молчим – опять молчим! – лёжа друг подле друга, и думаем, несомненно, о разном. Думает ли она, не уверен. Я – думаю. Думаю, что надо прекращать эти постыдные, унижающие мою духовную сущность соития. Понимаю при этом, что никуда мне не деться, она будет приходить, я буду принимать её, ложиться с нею и делать то, что делал только что. Буду делать потому, что это нужно для здоровья, для моего мужского естества, которое иначе может впасть в соблазн иного плотского греха, гораздо худшего. Нет, никогда! Мне этого нельзя, уж лучше это будет с нею, лучше уж терпеть её, держать возле себя, не отгонять.

Но почему оно-то, это существо, держится возле меня так бескорыстно и упорно? Ответ один и очень ясный: оно с самого начала (которого я, кстати, не помню) почувствовало исходящую от меня неодолимо притягательную силу воли, интеллекта, психологизма. Такому человеку, говорит ей подсознание, следует подчиняться и служить, как служат высшему повелевающему человеку. Даже нет, не человеку – Господину. И ещё она наверняка подозревает, смутно чувствует, что служение это будет вознаграждено. Бедняжка, если бы она знала, сколь великий удел мне назначен! Если бы она была способна хотя бы заподозрить, сколь близок мой, а значит и её звёздный час. Разумеется, я не забуду о ней. Когда я стану тем, кем должен вскоре стать, я сделаю её… Но этого пока ещё я не решил. Пока не знаю. Поручу кому-нибудь из приближённых.

 

 

*   *   *

 

Какое-то время перед тем как заснуть я буду рассматривать сложный узор трещин и разводы от протечек на потолке. В детстве рассматривание потолка перед сном и фантазирование по поводу орнамента из трещин было непременным моим делом. Сколько символов, образов, загадочных знаков открывалось мне в переплетении тонких ломаных линий. Воображение рисовало мне великанов, птиц, зверей, цветы, деревья, сказочных существ. Теперь же я без интереса созерцаю сложную, намного большую мозаику из трещин и расплывшихся жёлтых пятен, и не чувствую никакого влечения к распознаванию в них каких-либо образов. Гляжу бездумно в серо-жёлтую поверхность потолка, и чаще всего ни о чём не мыслю. Когда же начинаю мыслить, получается мышление раздвоенное: о прошлом времени и о будущем.

О прошлом: как мог я до сих пор жить и не готовиться стать полновластным правителем пусть не вполне благополучной, пусть находящейся в непростом сейчас положении, но при этом обширной, многонаселённой и чрезвычайно богатой страны?.. Непростительное с моей стороны упущение, я обязан был загодя это почувствовать и приступить к подготовке. Но ничего, я наверстаю, я умею концентрироваться и собирать волю в кулак.

О будущем: необходимо приступить к составлению плана первоочередных мероприятий – манифестов, указов, приказов, распоряжений. Они, те, приходившие недавно, должны явиться не сегодня завтра за ответом. Мой ответ готов, решение я принял. Впрочем, это не моё решение, нет, не моё. Какие-то высшие силы подсказали им прийти ко мне, а мне – принять решение в положительном для меня и для них смысле.

Но надо наконец раскрыться, пояснить, как это было, что случилось.

 

 

*   *   *

 

Они пришли под вечер, что-то около шести. Тарабанили в дверь кулаком. Поскольку дверь обита дерматином, под которым войлок, смягчающий и глушащий удары, стучать нужно сильно и долго. И они стучали столько, сколько нужно, чтобы я услышал сквозь двойную дверь. Услышав, я не бросился отпирать, нет, я не так прост. Я вздрогнул, я встревожился: кто это может быть? Кто там, за дверью? Я не ждал никого. Зачем же мне какие-то непредвиденные неизвестные мне визитёры?..

Очень осторожно и вполне бесшумно отворив первую дверь, я попытался разглядеть незваного пришельца в глазок. Свет на лестничной площадке очень тусклый, лица было не разобрать. Несомненно, это был мужчина, и притом не один. Стучавшие переговаривались негромко, короткими фразами. И было их не двое – больше. Я присмотрелся, и мне показалось, что они в форме. Милиция? Полиция? Группа захвата? Омон?.. Что нужно им от меня? Я чист, я не повинен ни в каких деяниях. Мне ничего ни от кого не нужно. Мне нужно только, чтобы меня не беспокоили, не трогали, не приходили ко мне ни с какими вопросами, ни с хорошими, ни с плохими. Я не желаю видеть никого, тем более каких-то личностей в погонах!

А они всё тарабанили и что-то говорили через дверь, вроде «откройте, мы по делу!.. не бойтесь, откройте!..». Следовало затаиться и сидеть не шевелясь, не издавая звуков, но эта вколоченная воспитанием законобоязнь, эта робость перед человеком в мундире, они пересилили инстинкт самосохранения. «Кто там?», – чуть слышно спросил я. «Откройте, пожалуйста, вам нечего бояться…», – и по имени-отчеству. Вежливо было так сказано, вкрадчиво. Они знали меня, знали моё имя, знали отчество, наверняка знали всё что им нужно. Вот что меня убедило и обезоружило. Как под гипнозом, я открыл им дверь, уже не боясь и ни на что не надеясь.

Их было пятеро. И действительно, в форме. Но никакая не милиция и не полиция, и даже не военные, то есть не очень военные. Как бы военные, но не совсем. В последние год-два таких немало появилось, вроде как в военной форме, но частично, если приглядеться – просто нарядились, чтобы показать свою воинственность, патриотичность. И ничего хорошего от этой публики я ожидать не мог. О боже мой, зачем я их впустил…

Вид у них был, однако, не угрожающий, скорее, даже неуверенный, притом понятно было, что у них есть цель, пришли они не по ошибке. Я говорю «они», хотя, конечно, уследить за каждым в ту минуту я не мог.

Заговорил один, невзрачный, неприметный, малого ростика и прыщеватый.

– Мы это… вообще по делу. В дружеской, как говорится, непринуждённой обстановке. То есть, поговорить. Понимаете, да?

Ничего ещё не понимая, я сделал утвердительный кивок и продолжал молчать.

– Расположиться где-нибудь, присесть. Для товарищеской дружеской беседы. В соответствующей обстановке. А?..

Что мне оставалось? Я глухо пробормотал «прошу» и указал рукою, куда проходить, причём вместо того чтобы пригласить их в нежилую комнату, где есть много стульев и стол, направил их в мою спальню, где нет ничего, кроме кровати. Сообразив это, я допустил ещё одну оплошность, принявшись перетаскивать стулья, вместо того чтобы перенаправить их, а они стояли в это время посреди комнаты, переминаясь и осматриваясь. Странно, но пока я таскал стулья, сделав при этом три ходки, я почти успокоился и сумел разглядеть визитёров.

Один видный из себя, приметной внешности, лет сорока, упитанный, с большой залысиной вверх ото лба, длинными, артистически напущенными на уши волосами и свисающими по-моржиному усами. Было понятно, что он у них главный. Он смутно напомнил мне портрет композитора Даргомыжского, висевший в детской музыкальной школе, в неё меня запихнули родители, когда я учился в третьем, кажется, классе. На нём, как и на всех остальных, было что-то вроде униформы: камуфляжная куртка с погончиками без просветов и звёздочек, тёмный свитерок под курткой, обычные штатские брюки и обычные полуботинки. Камуфляжное кепи он снял и оставил в прихожей на вешалке. При нём был как бы ординарец – юноша, заговоривший со мною в прихожей, с розовыми на лбу прыщиками и цыплячьим пушком на безвольном подбородке. Из остальных троих только один был чем-то примечателен, чернявенький такой, с бородкой, с усиками, горбоносенький, субтильного телосложения. Другие двое были так себе, ни описать их внешность, ни запомнить, они мало говорили, если говорили вообще.

Когда я обеспечил визитёров стульями, они уселись в ряд все пятеро, словно в кинотеатре в ожидании сеанса, я – вместо экрана перед ними, на кровать присел, на самый её краешек. Вот так мы получились визави, те пятеро и я. Они смотрели на меня, поскрипывая стульями, должно быть, изучали.

– Удивляетесь, конечно, нашему визиту, – начал Даргомыжский. Голос у него был звучный, а манера строить речь литературная. – Я не ошибся, удивляетесь?

– Да нет, не очень удивляюсь.

– Почему же? Разве вас предупредили? Вы уже знали о нашем возможном приходе?

– Откуда я мог знать? Никто не предупреждал. Не удивляюсь потому, что с некоторых пор ничему не удивляюсь.

– Это в высшей степени похвально. Просто замечательно. Мы так и надеялись, что вы окажетесь уверенным в себе, хладнокровным, твёрдым человеком. Это верный признак высокого происхождения и высоких способностей.

Тревога и недоумение, должно быть, слишком явно отразились на моём лице.

– Да-да, мы знаем о вас… нет, не стану утверждать, что всё, мы не гэбисты, чтобы брать на пушку, это не наш метод. Не всё, но многое. Столько, сколько нам необходимо.

– Я вас не понимаю, о чём речь, – глухо пробормотал я.

‒ Да вы не беспокойтесь, мы пришли как друзья. Мы и есть ваши друзья в действительности, просто вы ещё не знаете этого. Но мы вам объясним, вы поймёте. Вы курите?

Однако же, это всё больше напоминало разговор следователя с подследственным. «Вы курите? Пожалуйста, сигарету… Итак, вы утверждаете… А между тем, нам известно…». Сердце у меня заныло в предчувствии нехорошего оборота событий.

– Иногда курю, иногда нет. Сейчас, пожалуй, закурю. Если угостите, конечно.

По знаку Композитора мальчишка с прыщиками на лбу вскочил, извлёк из кармана камуфляжной куртёшки пачку сигарет, протянул вначале старшему – конечно, по привычке, – тот глазами указал начать с меня. Я прикурил от поднесённой зажигалки, после этого юноша наделил сигаретами остальных. Все разом задымили. Позы визитёров сделались непринуждённее, Композитор, а за ним и другие закинули нога на ногу. На двоих были новенькие армейские берцы, от них исходил специфический обувной запах.

Даргомыжский говорил между затяжками неспешно и многозначительно.

– Не сомневаюсь, вы о нас читали или слышали. Кто-то сочиняет о нас небылицы, дескать, мы квасные патриоты, юдофобы, ксенофобы, упёртые солдафоны и тому подобную чепуху. Не станем унижаться до опровержения этого бреда. Да, мы патриоты, да, мы сторонники и сподвижники, но мы люди мирные. А что касается юдофобства и евреев, вот, пожалуйста…

Он указал движением ладони на субтильного носатого брюнетика по левую от себя руку, и брюнетик живо поднялся и двинулся ко мне с протянутой ребром ладонью.

– Болтакс… Шимон Исаакович Болтакс, – внятно представился он. – Для знакомых и друзей – Семён. Можно Сеня, если проще. Многие меня зовут Сеней. А если полностью – Семён Иванович. Или Исаакович. В общем, как хотите, так меня и называйте.

– Э-э… очень приятно, – не слишком, по-моему, убедительно отреагировал я на Болтакса и Шимона с Исааковичем или Ивановичем.

– Позвольте, тогда уж мы все представимся, – сказал Даргомыжский.

У меня есть один крупный недостаток, с которым я давно борюсь, но побороть никак не получается: при знакомстве я не запоминаю имён и фамилий. Жму человеку руку, выслушиваю имя-отчество, киваю, улыбаюсь – всё вылетает немедленно, как в трубу. А уж когда я напряжён, взволнован, когда ощущаю смутную опасность… Одним словом, никого я не запомнил. Только какие-то обрывки: Васильевич… Николай… Арнольдович… Михаил… Болтакса, однако, не запомнить я не мог. Тот прыщеватый молодой, который заговорил со мною в прихожей, назвался, кажется, Синебрюховым.

– Ну вот, теперь, когда мы познакомились, можно перейти к сути дела.

Даргомыжский проговорил это в принятой им со мною преувеличенно дружеской тёплой манере, но в выражении его лица скользнуло беспокойство, правильный ли он взял тон. «Ну-ну, давай выкладывай, не медли, что там у тебя за дело», – мысленно подбодрил я его. Мною овладело лихорадочное, болезненное нетерпение.

– Я призываю вас выслушать нас со всем возможным вниманием. Вопрос слишком важен, чтобы излагать его наскоро. Мы уверены, что вы именно тот человек, который терпеливо нас выслушает и поймёт. Вот такой для начала наводящий вопрос: как вы относитесь к тому, что сейчас происходит?

– Э-э… в каком смысле?

– Во всех, абсолютно во всех смыслах. Впрочем, можете не отвечать, ответ и без того понятен. С беспокойством относитесь, с тревогой за страну, как всякий подлинный патриот. Здесь мы с вами вполне совпадаем. Тёмные силы сплотились и злобно гнетут нашу родину. Мировой чёрный интернационал атакует её. В эти трудные дни мы должны ответно сплотиться и стать плечом к плечу – и либералы, и демократы, и коммунисты, и анархисты, и, тем более, монархисты. Родина у нас у всех одна, страна с названьем кратким Русь. Она взывает: патриоты всех оттенков и мастей, объединяйтесь! Забудьте ваши разногласия, думайте только о своей стране. Встаёт вопрос: в каких границах мы видим будущую процветающую Родину? Но в данный момент речь о другом. Не сочтите за труд дать ответ: вы за какую форму государственного устройства ратуете?

– Ни за какую я не ратую. Почему вы вообще решили, что я за что-то ратую?

– Ваша осторожность в высшей степени похвальна. Вопрос трудный и в данное время небезопасный. Но вы дворянин, и потому несложно предположить, к какой форме вы тяготеете естественным образом.

Что он такое несёт, что плетёт? Что здесь происходит, в моей тихой и спокойной ещё четверть часа назад квартире? Виду я, однако, не подал, продолжал сидеть недвижно на кровати, лицом старался не выдать полной спутанности мыслей.

– Полагаю, мы не ошибаемся. Раскроем карты полностью. Единственной жизнеспособной формой государственного устройства России является, безусловно, монархия. И не какая-нибудь там конституционная, формальная, для представительства. Нет, только абсолютная. Аб-со-лют-на-я! Причём, это не только единственно жизнеспособная, но и единственно законная форма. Отречение государя в марте 1917 года было совершено под дулами винтовок взбунтовавшейся тыловой солдатни, дезертиров и уклонистов, оно не имеет юридической силы. Кроме того, не забудьте, отрекался он в пользу брата, а отнюдь не в пользу какого-то Временного правительства и уж тем более не в пользу какого-то там съезда Советов, прости господи. О большевиках, эсерах и тому подобной сволочи я уже не говорю. Главное, монархия в стране была прервана насильственно и беззаконно. Однако прервана – ещё не значит уничтожена. И теперь в эти трудные дни однозначно сам собою поднимается вопрос о реставрации. Вы можете скептически воскликнуть: да разве это возможно, разве получится? Отвечаю со всей уверенностью: да, возможно, да, получится. Все великие свершения великих людей начинались с их малого шага. Начнём с малого, получится и у нас нечто великое. Час пробил. Родина зовёт. Престол ожидает своего законного венценосца. Вот главное, что мы желали донести до вашего сознания.

Возникла пауза. Они смотрели на меня, изучая реакцию. Я по возможности старался сохранять самообладание. Сумел даже задать ироничный вопрос:

– Почему же именно до моего?

– А вы не догадываетесь?

Ну, догадаться было можно, не ахти какая сложная шарада. Упоминание о моём, как они полагают, дворянстве, о своей организованности, о том, что час пробил. Пришли завербовать в свою опереточную гоп-компанию. Боже мой, ну что за народ! Эта театральщина, эти потуги на какую-то миссию, это же бездарно и неинтересно. Кто их разыграл, кто выдумал моё дворянское происхождение и дал мой адрес? Явно кто-то из знакомых, очень давних и уже забытых. Я в последние годы ни с кем не общаюсь. Разве что случайно, где-нибудь на улице… С кем я встречался в этом месяце и в прошлом?.. Не могу припомнить. С кем же, с кем же?.. Вслух я произнёс:

– Кажется, догадываюсь. Вы предлагаете мне вступить в вашу партию, или как называется ваша организация… движение, фонд, лига?..

Композитор встал, приосанился, втянул свой изрядный живот, выпятил по-строевому грудь и торжественно, глядя прямо мне в глаза, отчеканил:

– Мы просим вас взять на себя историческую ответственность стать претендентом на престол государства Российского.

Поразительнее всего, что я даже не удивился. Более того, я успокоился. По крайней мере, выявилась степень их шизовости. Только бы не оказалось среди них припадочных, начнётся кутерьма, соседи внизу будут обеспокоены.

– Чем же обязан такой чести? Неужели просто шли мимо, шли-шли, и вдруг решили – а завернём-ка мы в этот дом, постучим в первую попавшуюся квартиру да предложим престол первому встречному? – Мне даже удалось изобразить ироническую кривую улыбку, впрочем, скорее нервическую.

– Вопрос законный. Отвечаю. Вас знает один из наших людей, он предложил вашу кандидатуру, она была рассмотрена и после обсуждения утверждена. Заметьте, выдвигалось несколько кандидатур, но победила именно ваша.

– Я хочу знать, кто этот человек.

– Разве это важно? Впрочем, раз это имеет для вас значение, к тому же вы с ним всё равно встретитесь… Вы помните такого – П.?

Он назвал фамилию, которая в первые секунды ничего мне не сказала. Но тут же из какого-то нижнего пласта памяти эта фамилия выплыла. Конечно, был, был такой человек. В институте, в одной группе со мною, на третьем и четвёртом курсах. Не бог весть какой был этот человек, сколько я помню, мало мне интересный, но бойкий и шумный. Искал со мною дружбы, заискивал, пресмыкался и, похоже, вправду был уверен в моём благородном происхождении. Тот факт, что фамилия у меня звучная, историческая, по-дворянски звучащая, это простая случайность, никакого дворянства в роду нашем не прослеживалось, иначе отец непременно хвалился бы этим. Вероятнее всего, я так высокомерно держался с этим П., так сторонился его и смотрел на него свысока, что он невольно проникся уверенностью в том, что кровь у меня голубая. Кстати, сам он по слухам был «голубым», и отнюдь не по крови. Во всяком случае, так говорили на факультете. Отчислили его с четвёртого курса формально за академическую задолженность, а реально, как мне говорили, за вот это самое, что называть своим именем тогда не полагалось. После отчисления он исчез на какое-то время с моего небосклона и просто забылся. Как-то он повстречался на улице, подошёл ко мне, жал руку, что-то спрашивал, я отвечал, но никаких серьёзных разговоров, никаких откровений и предложений встречаться, дружить.

– Предположим, я помню такого. И всё равно не понимаю. Мало ли у нас звучных фамилий? Голицыны, Шереметевы, Орловы, Оболенские, Энгельгарды, Фредериксы…

– Ну, о последних даже речи быть не может. Фредериксы, Бенкендорфы, Нессельроде… Мы, слава богу, люди русские, не германцы какие-нибудь, не чухонцы. Ну, и остальные… Нам, знаете ли, важно не только происхождение. Всё в целом, все, как говорится, параметры.

– Что за параметры, простите?

– Ну, в общем, в комплексе, в охвате. Человек, для которого уготован российский престол, должен быть безукоризнен и неуязвим. Поверьте, многие кандидатуры обсуждались, и Оболенские в поле зрения попадали, и Шереметевы. Что-нибудь оказывалось да не то. У вас, например, возраст хороший. Неполные сорок – это акме, расцвет мужчины, это ещё молодость, но молодость уже зрелая, рассудительная. Здесь ни юнец не годится, ни старичок маразматичный. Образование у вас вполне приличное гуманитарное, а это важно, что ни говорите. У властей на службе никогда не были, должностей не занимали, в партиях никаких не состояли. Семейное положение также важно – вы неженаты.

– Разведён.

– Неважно. Неженаты в данный момент, это главное. Со временем появится возможность вступить в династический брак, кандидатуру подберём из знатных фамилий Европы. Ну, затем, не удивляйтесь, важна внешность. Монарх обязан даже своим физическим обликом олицетворять здоровую часть нации, быть её как бы зеркалом. Звучит как будто комплимент, но он заслужен, будьте в этом уверены.

– Спасибо, действительно комплимент. Я польщён, благодарю вас.

– Родственников ближайших, насколько мы знаем, у вас нет. Это верно?

– Верно. К сожалению, к счастью ли, родственников не имею. Отец и мать в могиле, я у них единственный ребёнок, братьев и сестёр у меня не было.

– И это тоже в вашу пользу. Глава государства, единоличный правитель, у которого много родственников, это, знаете ли, осложняет его жизнь и управление державой. Наполеону его братья, сёстры, пасынки, бывшие жёны ох как мешали жить и работать.

– В Наполеоны я не стремлюсь.

– Как знать, как знать… Он поначалу тоже не метил в большие фигуры. А, извините за такой вопрос, он очень личный, но всё-таки… Правда ли, что ваша матушка не вполне естественно ушла из жизни, покончила, как утверждают, с собой?

– Я не считаю возможным это обсуждать, то есть, отвечать…

– Конечно, конечно, имеете полное право. Кстати, и отец ваш, он в том же вузе преподавал, в котором вы учились, тоже был не без странностей, тоже страдал неким расстройством. Его, якобы, отстранили от преподавания по этой причине.

– Он сам ушёл с работы, сам уволился. Он был марксистом по убеждениям, поэтому на работе возникали трудности.

– Мы так и думали, что это наговоры про его ненормальность. Вот такая ещё деталь, как… э-э… хм!.. квартира. Что поделать, надо будет где-то собираться, обсуждать мероприятия, намечать шаги по развитию монархического движения. Штаб-квартиры, или, как сейчас принято говорить, офиса, у нас пока нет, увы и ещё раз увы. А вот у вас… – он широко расставил руки, словно обнимая невидимый шар, – у вас квартира полногабаритная в три комнаты, для этого словно создана. О, нет, нет, не подумайте, что хотим делать из неё официальную резиденцию. Она останется вашим частным жилищем, вашим тихим, укрытым от посторонних глаз пристанищем. Но, знаете, собраться, обсудить вопросы в дружеской непринуждённой обстановке. Без чинов, как говорится. В традициях российского дворянства. Как на это смотрите, встречаться у вас можно будет?..

– Да как смотрю… Пока не знаю. Вначале необходимо… э-э…

– О, да, мы понимаем! Вам нужно всё обдумать, взвесить наше предложение, принять по нему ответственное решение. Вам нужно время. Три дня – достаточно?

– Даже не знаю. Наверно, достаточно.

– Тогда мы вас сейчас оставим. Но хотелось бы перед уходом взглянуть на ваши апартаменты, чтобы иметь, так сказать, представление.

– Но позвольте, а как же Романовы? – спохватился я.

– Какие Романовы? – с непритворным удивлением переспросил Даргомыжский.

– Да наследники, какие же ещё. Великая княгиня, сын её Георгий или кто там у них…

– Ах, эти!.. – воскликнул главный и саркастически осклабился. – Нашли тоже наследников. Романовы – песня спетая. Они скомпрометировали династию распутинщиной и отречением, они и есть главные виновники перерыва в самодержавном правлении. Да и какие они Романовы, давным-давно одно название, а по крови и по сути – немчура. Нет, мы постановили, что с домом Романовых кончено. Необходим новый род, новая династия на многие века.

– Дайте, пожалуйста, ещё сигарету.

Прыщеватый юноша с готовностью протянул пачку, щёлкнул зажигалкой. Пока я жадно затягивался и дымил, Композитор и ещё двое пошли по квартире с осмотром. Возвратившись минут через десять, Композитор что-то говорил, о чём-то меня спрашивал, я отвечал машинально, слушал его без внимания, улавливал слова обрывками.

– Квартира изрядно запущена, придётся подновить, небольшой косметический ремонтик… А зачем, простите, окна у вас везде газетами заклеены?.. А супруга ваша бывшая отсюда выписана, да?.. Ах, даже не была прописана, вот это хорошо… Телефончик-то для связи всё-таки нам дайте, вы же не без телефона существуете наверняка… По марксизму-ленинизму книг у вас на полках очень много, это от отца, по-видимому, так ведь?.. Да, мы в курсе, что он преподавал общественные науки, а сам исповедовал Маркса… Люциферовой идее служил ваш папаша, но к вам это не относится, сын за отца не отвечает, как правильно сказал один политик… На что же вы сейчас живёте, если не работаете нигде, не служите, уж простите за такой вопрос?.. Вы теперь не просто частное лицо, теперь вы крупная фигура, каждый шаг ваш должен быть продуман… Избегайте попадать в сомнительные ситуации… Ваш товарищ П. не мог прийти сегодня, очень сожалел, шлёт самый горячий привет… Сейчас вам хочется побыть наедине с собою… Мы вас покидаем… Разговор наш должен оставаться в полной тайне… Россия призывает вас к служению, ждёт от вас верного слова… Через несколько дней мы придём, чтобы услышать ваше решение… положительное, как мы надеемся…

Когда они уже вышли на лестницу и я намеревался дверь захлопнуть, тот прыщеватый юноша, косноязычный, первым заговоривший со мною при их появлении, просунулся назад и шепотком предупредил:

– Вы это… чтобы никому, смотрите… Чтобы вообще не что-нибудь такое… Не советую… Ну, ничего. Извиняюсь. Это я так…

И усунулся окончательно.

Дрожащими руками, весь мокрый от нервической испарины, я запер накрепко обе двери и совершенно обессиленный рухнул в прихожей на стул.

Вот оно! Настал тот самый день. Я знал, что он когда-нибудь настанет. Не знал, конечно, когда именно и в каком виде, но ни секунды не сомневался, что будущее за мною. Я чувствовал, я верил. Нет, не верил, просто – знал! Пускай в таком немножко странном виде, пускай шансов на первый взгляд мало. Старший верно сказал: все великие свершения начинались с самых малых. Главное, что начинались. Начались и у меня. Теперь не упустить. Не упустить, не упустить…

 

 

*   *   *

 

Вечером, не слишком поздно, что-то около шести, я сидел в своей кухне за своим чайным столом и использовал его по основному назначению, то есть, пил чай. Пить чай – великое искусство и религиозный ритуал не только у китайцев и японцев, но особенно у меня. У меня, может быть, даже более, нежели у каких-то китайцев и уж тем более у произошедших от китайцев японцев. Китайцы и японцы здесь вообще ни при чём. Чай есть национальный исконно русский напиток. Россия есть родина чая. Русский человек без чая это всё равно что японец без икебаны и харакири. Лучший в мире чай – российский, краснодарский. Вся сила русского работника от чая. Само слово «чай» исконно русского происхождения, оно ещё в каком-то веке вычленилось из идиоматического выражения «давать на чай». На Дальний Восток наш бодрящий напиток и обозначающее его слово распространились из Индии, куда в свою очередь были завезены купцом Афанасием Никитиным во время его хождения за три моря при царствовании Анны Иоанновны.

Я пил патриотический российский краснодарский чай из тонкостенного прозрачного стакана, другой чайной посуда не признаю, и любовался заварным фаянсовым чайничком, стоявшим передо мною на чайном подносе, который в свою очередь стоял на чайном столе, стоявшем в свою очередь в чайном углу кухни, которую я в свою очередь называю не кухней, но чайной. Не понимаю, чего странного в том, что я называю кухню не кухней, а по её фактическому назначению. Странности тут ни малейшей, ибо чай давно стал основным моим напитком, а чаепитие – главной духовной потребностью.

Так вот, я любовался фаянсовым белым чайничком. Дело в том, что мой белый фаянсовый чайничек достоин того, чтобы им любоваться. Главное же дело в том, что я способен на такое любование, а на это способны лишь эстетически высокоразвитые индивиды. Уверен, что немало чайников в Российской Федерации имеют красивую форму, но разве много найдётся владельцев, которые способны её оценить так глубоко и так тонко, как я? Единицы! А между тем поразительно, до чего сильные чувства способна пробудить какая-нибудь обиходная простая вещица наподобие настольной лампы, пепельницы, вазы или вот фаянсового заварного чайничка. В моём чайничке есть что-то от лебедя и даже от лебединого озера. Изящное грациозное существо с гордой шейкой, плавно переходящей в клювик, из которого при наклонении струится ароматная дымящаяся жидкость цвета морёного дуба, кристально прозрачная.

Признаюсь, иногда я испытываю к подобным неодушевлённым предметам что-то вроде сексуального влечения. Во всяком случае, испытываю куда большее удовольствие чем от общения с теми, кто должен вроде бы доставлять удовольствие по своему природному предназначению. Но об этом ниже, позже, в следующий какой-нибудь раз.

К указанному вечернему часу моя нервная система пришла в относительную норму, а до этого она долго пребывала в неспокойном состоянии. Ещё бы, ведь не каждый день ко мне приходят депутации с предложением стать во главе возрождённой Российской Империи. По крайней мере, привыкнуть к этому я ещё не успел.

Едва дверь за неожиданными гостями захлопнулась, мне стало по-настоящему дурно. Отсидевшись в прихожей на стуле, я кое-как дотащился до кровати, упал на неё, накрылся одеялом с головой и почувствовал, что засыпаю. В трудные, малоприятные минуты жизни я умею ненадолго спастись бегством, погрузившись в сон, такая у меня защитная реакция, особенность моего организма. Проспал совсем немного, час, не больше, но сон меня укрепил, психическое моё состояние ощутимо улучшилось. Мысли теперь не метались, а выстраивались в ясную логическую цепь.

Итак, что мне известно? Этих молодцов навёл на цель мой давнишний знакомец по университету П., которого я не любил, считал ниже себя, но который передо мною заискивал, искал дружбы со мною или хотя бы товарищеских отношений, а я от него сторонился. То есть, он считал меня высоко стоящим по сравнению с собою существом. К тому же, у меня фамилия такая, исторически звучащая, дворянская. Случайность, разумеется, да только кто же знает, может, вовсе не случайность. Может, он чувствовал, что не случайность, и эти, сегодня пришедшие, тоже чувствовали. Пришли ко мне, увидели меня, поговорили и почувствовали – вот он человек, именно тот, что им нужен. Так и было сегодня, так оно и было. И я уже почувствовал, что они не ошиблись. Я – тот, кто нужен, я могу, я способен!

Всё правильно говорил обо мне их старший, похожий на композитора Даргомыжского. Во-первых, у меня акмэ, я в самом-самом расцвете своих мужских сил. Для женщин, считали древние греки, акмэ приходится на двадцать пять лет, для мужчин – на сорок, стало быть, у меня ещё два года форы, вот какой я по-мужски молодой и витальный. И про внешность мою привлекательную, и про хорошее здоровье, и про образование, и про квартиру, всё правильно он говорил. Про квартиру не совсем приятно было слышать, это должен я признать, квартира всё же что-то такое, чего лучше не касаться. Но не нельзя быть оторванным от реальности прожектёром. На данном этапе квартира будет служить официальной резиденцией, одна комната как личные покои, другая как рабочий кабинет, третья как совещательная зала. Кухня – чайная, как и была, как есть в настоящее время. Так будет мудро и вполне нормально. Не будь у меня столь обширной оставшейся от родителей полногабаритной, «профессорской», как её иногда называли, квартиры, неизвестно ещё, пал бы выбор на меня. Хотя я думаю, что пал бы, по моим другим достоинствам, так они у меня велики.

А вот Наполеона он напрасно упомянул, этот их старший, похожий на композитора. Тот персонаж для меня не такой уж заманчивый образец. Да, собственно, какого он имел в виду Наполеона? Наполеонов было трое, и все трое кончили очень плохо. Неизвестно даже, кто из них кончил хуже. Первый прозвездил, прошумел, пронёсся по Европе, да и по Азии изрядно поскакал, и даже до Москвы допрыгал шустрик эдакий. Прыгал, прыгал, и допрыгался в конце концов. Великий полководец, скажите на милость, а великий этот сдался победителям. Причём сдался дважды, это вообще выходит за пределы понимания. Первый раз когда сдался, ему пошли навстречу, условия такие назначили, вроде ссылки или даже почётной отставки, так он, хитрец эдакий, всех надул, сбежал и за старое взялся. Ну, ему Ватерлоо устроили, чтобы знал своё место. А чтобы больше не залупался, высадили на пустынный остров, вот там и живи теперь, голубчик, до морковкиного заговенья. Там он и отдал свою душу, то ли богу, то ли дьяволу, только он, скорее всего, ни в того, ни в другого не верил, и кому душу отдал, осталось неясно.

Второй Наполеон сплошное недоразумение. Наполеоном он пробыл два дня, если я правильно помню. Сынок полуфранцузский, полунемецкий, неразбери-пойми что за сынок. Но всё-таки Наполеонов сын, тут деться некуда. Когда папаня отрёкся в его пользу, он автоматом стал считаться императором, да только кто же ему это разрешит, после того как его папа столько дел наворотил. Не успел даже узнать, что он император, как стал бывшим. Бедолага, что тут говорить. Жить ему, конечно, не дали, опасались, что по стопам папаши пойдёт, порошочков подсыпали, и поминай как звали двадцати лет отроду.

И третий Наполеончик под стать первым двум. Племянничек первого, твою мать! Решил, что гены передались, и помогут ему прошуметь на весь белый свет. И ведь прошумел, сукин сын. В Россию попёрся, точно по дядиным стопам, только дядя севернее взял, а тот южнее, в Крым направился, Севастополь ему нужен был, а не Москва. И точно, получил Севастополь, как дядя в своё время получил Москву. А толку с этого ноль, что тому, что другому. Даром что Наполеон, но ещё хуже – третий. Третий, как известно, лишний. Переоценил свои силёнки и свой племянницкий умишко, на Германию задрался. По соплям получил, армию погубил, а сам в плен угодил. Хотел дяде уподобиться, и нате – уподобился. Дядя хоть с почётом пошёл в плен, а тот с позором.

Вот такая горемычная династия. За образец её мне брать? Слуга покорный!

 

 

*   *   *

 

Итак, они вернутся за ответом. К их приходу я должен тщательно обдумать и решить. Но что решать? Что тут решать, когда судьба сама направила на меня указующий перст. И главное – я чувствовал, что рано или поздно это будет. Кто-нибудь придёт. Или напишет. Или позвонит. И призовёт. Такое просто обязано было случиться. И случилось. Мой ответ уже готов. Теперь задача быть психологически готовым к их приходу, к окончательному утверждению моей кандидатуры и к введению меня в должность.

Почувствовав, что нечто мешает моему безмятежному наслаждению чаепитием, я насторожился. Какое-то постороннее неприятное ощущение. Шум, пока ещё не громкий, но достаточный, чтобы раздражить меня, послужить мне помехой. Окна кухни и одной из комнат у меня выходят во двор, другие две комнаты смотрят на улицу. Звук шёл со двора. Вначале показалось, что начался женский плач, начался в неурочное светлое время, и чёрт бы побрал эту дуру, конец теперь моему удовольствию. Но вскоре я понял, что это не плач.

Во дворе происходило что-то непонятное, а непонятное следовало понять, чтобы определить, не появилась ли угроза моей личной безопасности. В нынешнем моём новом статусе безопасность – важнейший из факторов. Пришлось отставить чашку с недопитым чаем, подойти к окну.

Двор выглядел обыкновенно. Серыми, чёрными, красными, синими тушами, уткнувшись мордами в стены, теснились легковушки. Оставшееся пространство в середине двора засыпано мусором, нанесённым сквозным ветром из обеих подворотен. По этому замусоренному пространству, крича и жестикулируя, ошалело металась незнакомая старушонка. Она обращалась к кому-то невидимому, высунувшемуся, должно быть, из окна, и указывала в тот угол двора, где находилось что-то или кто-то, также для меня невидимое. Оставалось растворить пошире окно и высунуться самому, чтобы увидеть. Прежде чем я сделал это, я расслышал в истошных старушечьих выкриках такие фразы как «скорая помощь»… «вся в крови»… «разбилась»… В таком случае спешить было нельзя.

Я возвратился к столу, двумя пальцами, большим и указательным, взял чашку с недопитым чаем. Чай слегка подостыл, однако сохранил ещё часть своего аромата. Аромат есть даже в полностью остывшем чае, если чай хороший, настоящий. Летом при жаре хороший охлаждённый чай – напиток освежающий и облегчающий, не побоюсь сказать, божественный. Прихлёбывая ещё тёплый чай, я за полминуты произвёл аналитический разбор увиденного и услышанного.

Для начала я исследовал слово «разбилась». Речь не могла идти о каком-то предмете, о тарелке, например. Разбившаяся тарелка не может быть «вся в крови». В крови может быть человек или животное, например, кошка. Но для кошки не станут звать «скорую», кроме того, старушонка, какая бы ненормальная она ни была, не станет из-за кошки так уж паниковать и вопить на весь двор. Значит, лежит человек. Он разбился. Человек этот женского пола (разбилась, вся в крови). Но каким образом могла разбиться в моём дворе женщина? Не на машине же, попав в аварию. Хотя машин в моём дворе до чёрта, никакой аварии здесь не было, уж это я бы услышал. Выходит, разбилась, упав с высоты. Но с какой высоты здесь можно упасть? Ответ возможен один – из окна. И уж конечно, не первого этажа. И потому мой окончательный ответ таков: из окна не ниже чем второго этажа выпала женщина, и лежит сейчас во дворе вся в крови. Я представил место, где она лежит, куда указывала мечущаяся старушонка, и вся картина окончательно нарисовалась перед моим мысленным взором.

Чувство, которое я испытал вслед за этим, можно определить как глубокое удовлетворение. Это было вполне законное, вполне заслуженное удовлетворение. Я проделал большую, к тому же быструю, аналитическую работу, давшую блестящий результат, а убедиться в его точности я смогу очень скоро. Подожду приезда скорой. Минут десять, даже больше, у меня ещё есть.

Поставив на огонь большой чайник с водой, я подошёл к холодильнику, на котором стоял радиоприёмник с фиксированной настройкой на три популярные станции, и нажал кнопку №1.

«…массированному обстрелу дальнобойной артиллерии и атаке беспилотных летательных аппаратов. Пострадала инфраструктура нескольких жилых районов и ряд многоэтажных зданий. Судя по сообщениям, есть некоторое число жертв, количество их уточняется. Наши корреспонденты…».

Я перещёлкнул на станцию №2.

«…в то же время эти новые санкции не смогут существенно повлиять на экономику нашей страны. Большинство специалистов предрекают инфляцию в этом месяце не более одиннадцати процентов, хотя отдельные экономисты считают такую цифру сильно заниженной. Недружественная санкционная политика западных стран…».

Щёлк! – кнопка №3.

«…продолжают наращивать и без того беспрецедентно большую авианосную группировку в Саргассовом море. Всё указывает на самые серьёзные агрессивные намерения руководства США. Предыдущий ракетный удар был, по-видимому, только проверочным, предупреждающим. Теперь же американские адмиралы и генералы настроены более решительно. Мир вновь оказывается на пороге…».

Да дьявол их всех побери!..

Я крутанул ручку настройки, и мне сразу повезло, полилась музыка. Что-то камерное, спокойное, фортепианное. Прислушиваясь к рассыпчатым хрустальным переборам рояльных струн, я вышагивал по кухне и размышлял о роли музыки и степени её необходимости для человека. Нужна ли она вообще, и если да, кому и для чего?

Вот, она звучит, и что из этого? Посторонние отвлекающие звуки, порождающие бессмысленные мечтания. Мне ли в моём новом сверхответственном положении позволять себе подпадать под их воздействие? Не зря же один умный человек сказал когда-то: не музыку надо слушать имеющим власть, а по головам лупить, по головам! Конечно, есть такая музыка, которая мобилизует, вот такую слушать можно, даже нужно. Возможно даже, в принудительном порядке. А мечтательную эту – под запрет. Не навсегда, конечно, нет, не навсегда. На годик, может, на два, пока ситуация не устаканится. Ох, сколько от неё, от музыки, смятения в умах и душах. Да и я от неё натерпелся, увлекался в своё время, молодым был, дурковатым. Чего только я не слушал в юности своей туманной…

Папаша мой терпеть не мог рок-музыки, ни громкой, ни спокойной, никакой терпеть не мог, он только советских композиторов признавал вроде Тихона Хренникова и Вано Мурадели, а всё остальное для него было какофонией и крамолой. Помнится, сижу однажды, балдею, слушаю со своего «Панасоника» Джорджа Харрисона песню My Sweet Lord, тут заходит предок ко мне в комнату и слушает так внимательно, строго так, словно меня инспектирует. А там хор дружно подпевает Джорджу: «Аллилуйя! Аллилуйя!», а потом и того круче: «Харе Кришна! Харе Рама!». Папаша слушал, слушал да как возмутится: «Как ты можешь слушать такую мерзость!». – «Так я же не на полную громкость», – возразил я. Это его почему-то убедило, и он ушёл спокойный.

Заварив новую порцию чая, я успел и напиться его, и наслушаться фортепианной музыки, прежде чем во дворе послышалось фырчание автомобиля, хлопанье дверец, служебные бесстрастные голоса. Определённо, прикатила скорая.

По чёрной лестнице я неспешно спустился во двор. Выпавшую из окна женщину уже успели положить на носилки и задвинуть в белый с красными крестами «уазик». Возле машины курили водитель с медбратом, а внутри хлопотала над пострадавшей молодая врачиха. Мне были видны спутанные окровавленные женские волосы, неприлично задранное не то платье, не то домашний халат, и голые, тоже окровавленные, ноги, одна из которых была вывернута совершенно неестественно против коленного сустава. Врачиха, явственно волнуясь, прилаживала капельницу. Почувствовав моё присутствие, она на мгновение подняла на меня озабоченные, отсутствующие глаза.

– Ну и как? – спросил я, кивнув на носилки.

Она сокрушённо помотала головой и прикрыла глаза: капец, дескать, шансов никаких. И всё-таки продолжала прилаживать свою капельницу. Я взглянул вверх на окна. Одно, на третьем этаже, было распахнуто. Всё в точности совпало до деталей, мой анализ ситуации был верен. Я уже собрался уходить, но тут врачиха, оторвавшись от работы, сообщила:

– А знаете, что она сейчас сказала, вернее, прошептала?

– Ну?..

– Что это она сама выбросилась, что никто не виноват.

– Если сама выбросилась, то конечно, кто же виноват. Это очень важное признание, не забудьте сообщить о нём правоохранительным органам. Такие происшествия они обязаны регистрировать и производить дознание.

Я повернулся и неспешно двинулся к своей лестнице. Когда же сделают уборку, подметут наш двор? Замусорен просто донельзя. Власти нет нормальной, нет нормальной власти, вот в чём дело. Она будет, очень скоро она будет. Будут чистыми наши дворы, и город будет чистым, и страна. Вот подождите, вот увидите, всё будет по-другому…

И ещё одна мысль появилась невнятная, вроде догадки: уж не та ли выбросилась из окна, которая плакала с наступлением темноты? Почти наверняка та самая. Определённо та, другой не может быть. Если это так и если досаждавший мне ночной плач с этого дня прекратится, стало быть, я угадал. Логически предположить другое невозможно. Ну и хорошо. Нет худа без добра, как говорится. Только всё же для чего вот так бросаться из окна? Не понимаю я таких людей. Другие способы есть, более надёжные и более корректные, не причиняющие беспокойства окружающим.

 

 

*   *   *

 

Ненавижу так называемую художественную литературу. Само это словосочетание стало в последнее время вызывать у меня отвращение и тошнотное состояние. Это надо же – ху-до-жест-вен-ная ли-те-ра-ту-ра… Тьфу!

Самая скучная книга на свете – «Война и мир». И самая при этом длинная. Потому и скучная, что слишком длинная, я в этом убеждён. Всякая длинная книга является скучной. Чем длиннее, тем скучнее, вот железное для всякой книги правило. Тянет и тянет волынку этот якобы великий граф про всяких там наташ, андреев, пьеров, долоховых, денисовых, сонечек, анатолей, княжон, князьёв, графьёв и прочих никчёмных людишек. На всю эту километровую эпопею один только персонаж и заслуживает моего интереса. Понятно, что за персонаж. Он близок мне, он многим на меня похож. Такой же целеустремлённый, собранный, логичный, у него такой же острый ум и, самое главное, тяга к великим свершениям. Родственная мне душа. Человек, про которого можно и нужно читать. Граф его явно не любит, пишет о нём без симпатии и даже без уважения. И мне понятно почему: завидует. Себя считает великим, и потому другого великого не переносит. Как же, это он, Толстой, «наполеон» в писательстве, а тот, действительный Наполеон, тот нехороший, мелкий человек. Смешно же, ну, смешно! Да, кончил плохо, я об этом говорил, не вижу здесь противоречия, ведь раньше-то, когда лупил всех, был велик, я это признаю! К тому же сам себя короновал, а это вообще достойно восхищения.

Другая бесполезная, бессмысленная, высосанная из пальца книжонка – «Так говорил Заратустра». Если кто-нибудь посмеет утверждать, что «Заратустра» есть нечто мудрое, достойное внимания и постижения… я не знаю, что сделаю с таким кретином. Во-первых, всё в этой жалкой книжонке вторично, всё сделано под Библию и в то время в пику ей, из явной к Библии патологический ревности. Он ведь тоже гением себя считал, этот Ницше, а тут путаются под ногами всякие другие гении, Библию сочинившие, вернее, то, что в Библию вошло из сочинённого. И всё у этого больного Фридриха глубокомысленно, выспренно, кучеряво, крикливо. Провинциальная болезненная вывихнутость, вот что это такое. Удобнее всего свалить на перевод, но этот номер не пройдёт. Перевод у меня качественный, дореволюционный, ещё 1898 года, ещё прижизненный, а после подправленный в 1907 году. То есть, очень неплохой, нормальный перевод. И всё же я три раза (!) пытался одолеть эту бредятину, да так и не смог. Просидел немало дней над этим лабиринт-кроссвордом, и теперь уверен на все сто: херня! Быть может, я один такой? Да нет, я вовсе не один. Когда Жюля Ренара спросили, что он думает о Фридрихе Ницше, тот ответил: «Что я о нём думаю? Что в его фамилии (Nietzsche) слишком много согласных». Ай да молодец француз!

Толстых – трое, и все трое графы. Из троих приемлем самый первый, старший. Он хотя бы с настоящим императором общался, дружил в детстве и потом был близок. Другие двое слабаки против него. Второго я упомянул, на третьего с его гиперболоидом дурацким у меня никаких плохих слов не хватит. О всяких разных Шекспирах, Сервантесах, Диккенсах, Мопассанах, Тургеневых, Гоголях, Лесковых, Буниных, Набоковых, Горьких, Катаевых, Шолоховых, о них я даже говорить считаю ниже своего достоинства.

Так называемую художественную литературу (тьфу на неё и ещё раз тьфу!) надо, конечно, читать и даже знать (только немного, иначе можно испортить себе психику), чтобы в конце концов прийдти к ошеломительному умозаключению, к какому пришёл я – что это самое вредное, жалкое и фальшивое порождение человеческого извращённого ума.

 

 

*   *   *

 

Самая увлекательная, восхитительная, самая гениальная книга из всех, какие я знаю и какие читал, называется... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: