Топор, топор, сиди как вор

Под вечер пригнали этап, с этапом пришёл Цыган.

Цыгана Топор не видел пять лет. В тот день он разжился у дубаков пачкой чая, вечером они пили чифир и мало говорили. Хотя Цыган и сел только год назад, и у него было о чём рассказать; а Топор все пять лет не получал со свободы писем, и ничего, что там происходило, не знал. И всё равно они больше молчали. Топор рассказал только, что Пальчика забили насмерть в прессхате, а Цыган – как в Арыксе дубак сварился в кипящем гудроне. И уже на ночь, закутываясь в одеяло, Цыган вдруг повернулся к Топору чернявым своим лицом. "Да, – вспомнил он, – ты ещё не знаешь – Нинку Талую замочили. На смолзаводе. – Цыган на мгновение смолк, потом добавил: – Жалко бабу, красивая была". Через пять минут он спал. А Топор пролежал всю ночь с открытыми глазами, часто курил, так, что рядом кашляли и матерились зеки, и под утро увидел, как быстро и бесшумно прошёл за окном снег, который ничего уже не мог изменить – весна.

Стоял апрель. За мутными окнами пересыльных корпусов днями клубились галки, с порыжелых боков сопок сошёл снег, по низинам залегли туманы, а на пригревах и прошлогодних пожарищах густо проросла трава. Цыгана вскоре, в числе прочих, отконвоировали на станцию. Станция была рядом. Так близко, что ругань путейцев по радио, казалось, доносилась откуда-то из-за угла. И когда по ночам шли на проход тяжелогрузные составы, под шконками ходуном ходил пол. Топор всё это время видел по ночам один и тот же сон: бесконечный наклонный тоннель. И он идет по нему. По бокам тоннеля – тусклые лампочки. Они мелькают так часто, будто он не идёт, а мчится. И ещё он чувствует, как из бездны провала несёт леденящей сыростью. Просыпаясь, Топор ложился головой к окну, и от окна несло тою же прохладой. Топор курил и глядел за окно. И видел только небо. И полную луну. Луна светила так ярко, что казалась распахнутой топкой печи. И мимо луны, как ветры, проносились облака. Топор плевал на окурок, забрасывал его под шконки. Он снова поворачивался, теперь уже ногами к окну, и закрывал глаза. А утром кто-нибудь орал: "Подъём, матрасня, на бану колотун с бацылой, всем на отоварку!" И сразу всё оживало, и все оживали: кашляли, чесались, матерились. Гремела крышка на чане, скрипели сетки, под шконками ползал косач, собирая окурки, пел петух, объявляя новый день, включалось радио, – и день протекал бессмысленный и тошный, в паскудном своём однообразии.

Когда на Карагожскую пересылку пришёл с этапом Цыган, стоял апрель. А в мае, под Ак-Чукой, на дневном переходе, четыре зека, сбив дубака, бросились врассыпную. Конвойные положили колонну, пустили собак и открыли огонь на поражение. Троих зеков сволокли за ноги на дорогу. Три зека лежали рядком, истекая и перемешиваясь кровью. И только четвёртый затерялся где-то в зарослях облепихи.