Без паники

Сейчас около 9 утра и мы сидим с Кацем в арабской кофейне Старого города. Кац – это не фамилия, это имя; причём японское, сокращённое от Кацуёши. За месяц пребывания в Израиле он свихнулся на кальянах и поэтому я решил привести его сюда. Лучше места не найти во всём Иерусалиме.

Вокруг нас лениво сидят шесть-семь арабов и пристально нас разглядывают. Когда я только сюда приехал, мне строго-настрого запретили подходить к арабам – от греха подальше; но мне по фигу. Кацу, по ходу, тоже. Табак в кальяне отменный! Такого в магазине для туристов не найдёшь – персидский сорт, ядрёный, и без всяких там ароматических примесей. Кофе тоже неплохой; хотя, у бедуинов лучше.

Арабского я не знаю, но обсуждают явно нас. Наверное, зарезать хотят. По крайней мере, как мне сказали все мои знакомые-старожилы, о другом палестинцы обычно не думают. Впрочем, пока надеюсь на лучшее – под ковром, что, немного вспучившись, валяется в углу, ничего, кроме тела какого-нибудь магавника или туриста лежать не может и нас убивать, скорее всего, они уже не будут. Арабы спрашивают нас на английском как у нас дела. Точнее, один из них более-менее складно переводит то, что говорят другие. Его зовут Мохаммед и он портной. Приглашает в гости. Но мы не пойдём – убьёт ведь. Я ведь уже заметил, что под рубашкой у него наверняка спрятан большой нож, а руки, скорее всего, вымазаны в крови – просто он их вымыл. Тогда он куда-то убегает – за подкреплением, – и по возвращению дарит нам по пачке этого классного персидского табака. Но, когда мы отсюда уйдём, мы его выбросим – вдруг отравленный. Потом к нам подходят две журналистки из ВВС. И спрашивают меня, что я думаю об Иерусалиме. Точнее – нет ли у меня «синдрома антисвятости»; имеется в виду то разочарование, которое постигает многих паломников, которые ждут от Иерусалима чудес, а получают обычный ближневосточный муравейник. Во-первых, я не паломник, во-вторых, мне по фигу. Главное – чтобы не зарезали.

Потом они уходят. Мохаммед учит меня считать по-арабски. Наверное, дома он этими самыми словами считает патроны и бомбы. Потом мы тоже встаём, платим за кальян и кофе, прощаемся с Мохаммедом и остальными арабами и уходим. В рыночной толпе я вижу тех самых журналисток. Мы их догоняем – они вздрагивают; наверное, подумали, что мы террористы, которые хотят их убить. Молоко им надо давать за вредность работы. Нам бы тоже, вот только мы с Кацем пока нигде не работаем.

Выходим из арабского квартала и идём к Стене Плача. Бородатые хасиды в белых вязаных кипах собирают «цдаку» и дают взамен красные ниточки. Я даю шекель и заплетаю такую нитку себе в волосы. А Кац ничего не даёт – поэтому ничего и не получает. Хотя, с другой стороны, он всё равно бритый почти наголо. Вдруг раздаётся жуткий грохот. Длится он не долго, не больше секунды, но все сразу вскакивают со своих мест, уже начинаются горестные стенания и выпученные от страха глаза. Наверное, теракт, – говорю я Кацу. Вместе со всеми спешим туда, где был этот звук. Оказывается, просто упал автомат по продаже конфет. Его по ходу кто-то уронил. Через пару минут все успокаиваются. Мы с Кацем тоже.