Плесень

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за апрель 2026:

 

На чтение потребуется 1 час 15 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Архип сосредоточенно тюкал плотницким топором ворсистую доску, скругляя её край. Он невнятно ворчал себе под нос, ощущая привычную горечь от унылой вереницы бед, мелких и покрупнее. Телята тощали, жена продолжала пилить за то и за сё, да и вообще… Но деревяшки в его руках жили угодной ему жизнью. Топор его слушался, не чудил. Руки были умелы. И кривоватое поначалу кружало степенно приобретало искомый вид. Вот дотешет он доску, и можно соединять конструкцию да нести на леса.

– Бог в помощь, отче, – звучащая басовитым голосом тень легла на разложенный вокруг топчана инструмент.

Румяная физиономия Богдана, уважаемого мастерами розмысла, нарисовалась из-за спины.

– Да уж, не помешало бы, если бы бог пособил. – Архип прокряхтел, морщась, не жалуясь, а скорее в силу привычки. – Здрав буде.

– И тебе, гой еси. Там плинфотворители скоро привезут груз. Пора и каменщикам начать работу. Кружала твои нужны, – управляющий распахнул руки, непонятно что этим жестом иллюстрируя.

– Готово почти, – Архип встал, доску криволинейную перенёс к тому месту, где уже дожидались остальные детали, – пускай разгружают пока.

Работа кипела ладно. Строили храм. Во славу архангела Михаила. Четыре столба внутри и могучие стены, в плане нарисовавшие крест, уже подходили к отметке, где следовало закруглять своды. Кружала ещё предстояло перетащить наверх, чтобы кладку вести по ним. Богоугодным делом были заняты мастера. Дружина строительная. Недаром, что от слова «дружба». Дружно трудились. И Богдан, розмысл, по-нынешнему – инженер, распоряжался сметливо. Ошибок не допускал сам, да и с работников требовал без послаблений. Но всегда справедливо. Попусту не орал. Вместе с тем подзатыльник отвесить мог, ежели лодырничать кто удумает.

День выдался жаркий. Пояса с рубах поснимали. Казалось, что воздух на стройке насыщен чудной смесью ароматов луговых трав и людского доброго пота. Доброго, потому как даже таскали плинфу мужики с задором, словно праздничная забава на их долю пришлась, а не тяжкий труд. Вот построят они храм, и воскресные дни будут начинаться со светлой общей молитвы со свечами и образами с лампадой, под сводами высокими, а не в красном углу в избе, каждый сам по себе. Это ж – радость!

Внезапно Богдан, спотыкаясь, стремительно побежал к воротам. На бегу подзывал каменщиков и Архипу рукой махнул, мол, давай догоняй. От апсиды к воротам уже торопились Авдей и Глеб.

Что такое? С чего это переполох?

Подкатила телега. Нет, не телега – повозка с верхом. Из сумерек её нутра проявился с багровым лицом человек. Насупленный. Сразу видно, что лицо не добром лучится. Серьёзный нарочито.

– Там отец Александр прикатил, – ковыляя мимо Архипа, промямлил старик Захар.

– Эх ты, старче! Да с чего это он нам отец? – Плотник выставил брюхо вперёд, растопырив руки, открывая лопаты ладоней. – Чай не поп. Он вообще мирской… только мира с ним нет, – прибавил Архип вполголоса.

Тем временем здоровенный, почти свекольно-румяный Богдан, наклоняя с почтением торс, выказывал гостеприимство, обе руки устремляя к храму, приглашая нагрянувшего контролёра к объекту стройки.

– Погляди, барин, стены-то аки ввысь растут. Лепо!

Александр, досмотрщик над строительными артелями, представлял не пойми кого… то ли церковного старосту, то ли князя, который велел быть стройке. Приезжал раза два на неделе, ходил вокруг. На леса избегал подниматься. Грязно. И всегда находил для недовольства повод. Подойдёт, бывало, к стене, где ведётся кладка, проведёт брезгливо пальцем по шву:

– Почему так пачкается?

– Так не встала ещё известь, – вздымает брови Богдан.

– В-в-в, – нечленораздельно зудит Александр.

Недоволен. Идёт дальше плинфу считать, мешки с песком, брёвна. Корябает что-то на дощечке, дощечку в суму кладёт, не показывает. Считает.

С поставщиками рассчитывается всегда сам. Доверять не любит. И с кем это он решился бы вдруг делиться?! Мыслями, расчётами финансовыми… и не только…

Смотрит вокруг из-под мшистых бровей. С хитрецой, с туманно-прозрачной ухмылкой.

А Богдана учить норовит:

– Плиты плохо тёсаны. Это же белый камень! Мягкий. Почто же неровно лицо ему обтесали? Батюшка спотыкаться будет – анафеме вас придаст, дармоедов. И ближе к стене надо класть.

– Так нельзя вплотную. Зазор нужен. Они ж крепостью разные и шевелятся по-разному.

– В-в-в…

И уезжал Александр трапезничать. Отметился визитом, шороху понавёл… Не просто брюхо наполнить ехал, а именно трапезничать – с расстановкой, чтобы стол был накрыт красиво да подносили бы ему холопы услужливо. Это действо – трапеза – всегда было для него самым значимым. А уж после он ехал в город, садился составлять отписку, то есть отчёт о строительстве. Всё хорошо благодаря его досмотру, однако работники норовят перечить, балки и плиты кладут криво, и лишь после того, как он, Александр, погрозит по-отечески…

Конечно же, по-отечески он не умел…

Однако храм вставал к небесам, крепко уперев устои свои в землю-матушку. И ни кляузы, ни наговоры не в силах были препятствовать праведному служению Богу.

 

Усталый и тяжёлый синий цвет массивных стен в сенях давно болел едва заметной желтизной. Поверхности утратили свой глянец, как будто раздражённо ощетинившись угрями многочисленных песчинок, набравших с возрастом унылой черноты. И некогда белёный потолок смирился с неизбежной гарью, производимой круглой коренастой печью, что разевала топку в сторону морозом дышащего входа, спиной своей усердно и честно отдавая жар двум комнатам, стыдливо затворявшим двери. В углах за печью, вверху, куда не долетал тот хилый зимний свет, который скупо пропускало внутрь узкое окно, испуганно парили клочья паутин – охотничьих сетей давно почивших восьминогих тварей. Казался странным выбор стратегически ошибочного места, куда лишь сумасшедшую букашку могло закинуть разве что отчаяние.

Из кухни в сени потными клубами, чуть открывались двери, вырывался пар, самодовольно раздающий всем и вся дразнящий аромат двухдневных щей. Гостеприимный запах-провокатор летел весёлыми микроскопическими капельками навстречу розовым, покусанным морозом щекам вновь прибывшего едока.

Громыхнув дверьми и с клёкотом втянув замёрзшим носом надоедливую влагу, Мишка ворчливо покряхтел, стащил, ругаясь, валенки и в толстых шерстяных носках бесшумно по-кошачьи занырнул в тепло.

Варвара, Варя, пышная, румяная, вспотевшая слегка, крутнулась на скользящих войлочных подошвах, всколыхнула мягким телом, халат её чуть съехал набок… Жар её заграбастал Мишку, щи пока отступили в тень. Дощатая, сколоченная ещё чьим-то дедом дверь, стоявшая на страже спальни, запричитала, охнула, и, ей поддакнув, взвизгнула кровать. Дверь отвернулась, хмыкнула смущённо. Ну, а кровати прятаться уж некуда. Она привыкла. Неизменный соглядатай.

Жарко в избе натопилось! Прямо так, халат в форме мантии, машет крыльями за спиной, Варя взяла поварёшку, щи не в тарелку – в миску.

– Мишаня, садись.

Молодой, тридцати двух лет, и телом, и мозгами крепкий парень, Мишаня млел от жизни. Весь день с восхода и до сумерек он отдавал себя работе с интересом. Окончив вуз, он выбрал отдалённый край. Такая тяга к старине. Архитектура каменно-стальных амбиций, рисунки смогом, офисы, особняки он словно сгрёб с поверхности стола, освободив пространство кротким и, однако, мудрым, порою кособоким, но намоленным церквам. Захватывали дух их даты – 10-й век, 11-й. Он кропотливо разбирал осколки фресок, раскладывал на кальках, морща лоб в головоломке. Потом нумеровал, укладывал в стеллаж. А иногда, мелькая виртуозно зубоврачебным инструментом, вскрывал отставшую от кладки штукатурку и выявлял проём или приклад там, в кое место привело его чутьё. И лист бумаги, карандаш… И вот история как на ладони. От Мишки не укроется ни факт.

– Варюша, вкусно! Ты – хозяюшка моя!

В прошлом месяце приезжала комиссия. Не представились. Щекастых мужчин в синих галстуках привёл на леса покрасневший от волнения руководитель работ. Заслуженный реставратор. А спину, к Мишкиному стыду, гнул перед дядькой, который в комиссии толще всех. На подмости и на леса не повёл. Испачкаются. Да и чихал толстяк как-то странно… пылил. Рассказывал Сергеич снизу, соря во все стороны громкими фразами, пальцем в воздухе рисовал подоступнее то, что помнил из чертежей проекта. Дядьки сонно, но привычно-свирепо кивали, обращались к руководителю на «ты», потом главный похлопал его по плечу и повернулся к выходу. Свита, выпятив животы, зашагала вразвалку за ним.

Мишка спрыгнул в раскоп к археологам, и они ухмыльнулись друг другу без слов.

– Михаил! – на краю возле деревянной лестницы нарисовался руководитель.

–? – Мишка скинул с лица оскал и серьёзно смотрел на Сергеича.

– По итогам сезона поедешь в Москву. Докладывать по результатам исследований.

– Почему обязательно я? – Михаил растопырил руки и плечами подпёр уши.

– Архитектора требуют. Вместе поедем, – Сергеич кивнул, ставя точку в начале спора, и поплёлся в вагончик, где ворохом свалены были альбомы проекта, запачканные разрозненные листы, какие-то акты, ужасно официальные письма и чей-то пакетик с окаменевшими пряниками.

Дома Мишаня кряхтел и ныл. Ехать ему не хотелось. Одно дело живые старинные, лоснящиеся, словно полированные, балки и плоские кирпичи – плинфа, такие все разные и рукотворные, другое – к чиновникам ехать с докладом. Пиджак колом, галстук удавкой… Варя с ним спорила:

– Миша, ну, что же ты будешь всю жизнь в рваных штанах, руки в извести?.. Может быть, переедем в столицу… Денег прибавят, станешь директором каким-нибудь…

– Да не хочу я директором, да не хочу я в столицу! – Мишка сопел возмущённо и складывал губы «гузкой», как выражалась Варвара.

Чёрные зубастые макушки ёлок качались под ветром и басовито шумели. Мишка глядел на звёзды, мусолил окурок и гнал от себя мысли. Любые. Они у него нынче все были про ненавистное министерство в Москве, про предстоящий визит к тем, кого он не мог уважать, кто ни черта не смыслил в его работе, но её контролировал.

Тёплое, как из-под одеяла, утро щурилось облаками, впуская в проснувшийся мир пока ещё бледные солнечные лучи. Михаил собирался сегодня искать заложенные проёмы в сыроватых сумерках подклета. Нога за ногу он счастливо догулял до раздетой годами церкви. Обойдя торчащие из плешивых куч земли руины апсид, он направился в крайний вагончик, служивший работникам кладовой инструментов. Скарпель, молоток, рулетка, блокнот, карандаш и впитавшая пыль фотокамера. Сунув это добро в пакет, Мишка вышел на свет, потянулся и, поддавая камешки, пошёл на зияющий мрак проёма, что манил его, обещая открытия.

– Михаил!

Мишка обернулся на официальную интонацию Сергеича.

– Зайди на минуту. – Руководитель, не дожидаясь реакции подчинённого, повернулся и слился с тенями в избе, служившей и местом ночлега, и офисом.

Вздохнув всем телом и приглушив задорную увертюру рабочего вдохновения, Миша зашаркал к начальнику. Дверь со стуком закрыл за собой. Брови вздыбил, выражение глаз сотворил снисходительное, подёрнутое наигранной вековой усталостью.

Сергеич мимолётно бросил взгляд, привычно усмехнулся. Уже не первый год они трудились вместе, и Мишкины инфантильно-гордые фырканья учитель выучил наизусть. Он знал, что Мишка чтит его и считает учителем, а брыкаться… так, что ж… со временем повзрослеет.

– У нас программа уточнилась. – Сергеич сморщился, глазами заспешил куда-то в угол, поднял, словно брезгливыми, пальцами какое-то письмо и снова бросил текстом изобилующие листы на стол.

– Это как? – Мишаня, не поняв ещё, о чём здесь речь, перенастроился с волны сарказма на почти врачебное внимание. Даже послышались в его голосе ноты сочувствия.

– Читай.

Руки, привыкшие скорее общаться с камнем и деревом, неуклюже подцепили документ, брошенный на стол. Пауза. Лоб хмурится, нос шипит.

– Это как? – Мишка новых слов не нашёл.

– Очень просто. – Сергеич стал силуэтом возле окна, громким карканьем прочистил горло. – Они объявили конкурс. Подрядчик скоро появится. Приедет работы производить. А проектировать будем под этим подрядчиком.

– Какие работы? Какой ещё, на фиг, подрядчик?! Ещё исследовать храм года два, – возмущение Мишкино было приправлено горькой усмешкой.

– Они разыгрывают тендер на воссоздание живописи, – голос Сергеича звучал ровно, но оттенок издёвки, увы, сквозил.

– Живописи?! А стены и своды отреставрировать не надо? А штукатурку? Потом поверх этой живописи её нанесут? А с дырявой кровлей ничего так? – Михаил увеличил громкость.

– Миша, ты что на меня кричишь? Это я планирую их бюджет, что ли? – начальник почти обиделся. – Это фокус такой… Вменяемый подрядчик в этот блуд не ввяжется. А тот, кого ждут на объект, понимает, что следом пойдёт второй контракт – на фундаменты, стены, кровлю… А тут опять-таки – кто полезет в чужой «интим»? Что ты как маленький?

– И что с этим делать нам? – растерянность заставила Мишку утихомириться.

– Не знаю. Работаем пока, как работали. Исследования остаются наши. Всё. Это я тебе так… пищу для размышлений дал. – Сергеич убрал письмо в картонную папку, снял чумазую куртку со спинки стула, шагнул к двери. – Пошли трудиться. В Москву поедем – выясним, как дальше действовать.

Они вышли на пасмурную площадку. Начальник отправился к выходу с территории. Михаил на минуту замер, ковыряя ногой грунт и словно пытаясь внутри себя навести порядок.

Чиновники хреновы! Какое там сохранение наследия?! Какая вообще работа? Ладно… не профессионалы. Кабинетные… название утаим… Бумаги кто-то тоже должен составлять, раскладывать и хранить. Понимаю. Но зачем же мешать? Как можно без понимания лезть в процесс?! Ну, посоветовались бы. Сергеич, наверное, смог бы принять ситуацию… Вместе родили бы хоть сколько-нибудь приемлемую программу. Нет! Им наплевать на всё… Теперь проект будет не для храма, а на благо подрядчика… и чиновников. Ха!

Мишкины мысли теряли стройность, подпрыгивали в голове, ужаленные оскорблением.

Взгляд муравьиным бегом следовал вдоль едва различимой трещины в штукатурке. Мишка так медитировал. Или – вроде того. Злость его испарялась, он остывал. Он глазами бродил по фактуре полуразрушенных стен, взбирался, цепляясь раздумьями за кирпичи, под карниз. Мысленно очерчивал рукотворную кривизну проёмов, превращая её в голове в карандашную линию. Умиротворение подступало крадучись. Реставратор. Реаниматор архитектуры. Хранитель веков, позабытых, но светлых душ и, конечно, гармонии.

Однако как можно жить в любви к прекрасному, когда для некоторых прекрасен лишь собственный достаток?! Вновь возмущение забурлило внутри. Мишка злился. И глаза его злились, и руки, и ноги…

 

– Ми-и-иш! – у зияющей арки входа стоял Игорь, археолог и по диплому, археолог и по ДНК.

Михаил оторвал свой взгляд от пинаемых им камней.

– Мы чего тут нашли, – Игорь трансформировался в улыбку и, будто смущаясь столь искренней радости, обеими немытыми руками скрёб вихрастую бороду, слипшуюся из-за пыли в клочки, – пойдём.

И, хватая архитектора за рукав на ощупь, уже отвернувшись туда, где ждала находка, он увлёк Михаила ко входу в подклет. Скатившись подошвами с горки культурного слоя, мужчины пригнулись и оставили позади свет дня.

Игорь, всем лицом изображая тайну, прошествовал торжественно к небольшому шурфу, опустился на корточки. В уставшей от времени кладке, простуженной, влажной, но крепкой, был вскрыт абсолютно замкнутый закуток размером не более конуры для деревенской собаки. Пространство внутри освещал фонарь. Расплакавшийся соляными кристаллами свод щитом укрывал установленный посередине ларец.

Мишка опустил подбородок на грудь, молчал. Игорь, окрасив физиономию хитрецой, ждал реакции от коллеги.

– Это ж склеп! – произнёс наконец Михаил.

– Ну! – утвердительно прогудел археолог.

– Будешь мощи вскрывать?

– Не здесь.

Подхватив находку за оба конца, они вытащили её из темноты захоронения и взгромоздили на деревянный поддон, служивший площадкой для временного размещения артефактов. Игорь присел рядом и нервозно тёр пальцами перепачканные на коленях штаны. Нетерпение в нём мешалось с боязнью, почти испугом. Он обтёр крышку ларчика-саркофага ветошью. Помычал.

– Сергеича звать? – Михаила сковала робость.

– Не, – Игорь мотнул головой, – не надо. Я потом занесу в полевой дневник.

Археолог крутил руками, пересаживался с одной подогнутой ноги на другую, кряхтел.

– Ладно, дай-ка мне твой скарпель.

Мишка подал ему инструмент и отшагнул назад. Игорь, сопя, завозился вокруг ларца. Где-то стукнет, где-то слегка поскоблит, где-то пальцем протрёт, а потом подцепляет стальным жалом.

Щёлк. Легковесный какой-то звук. Не массивный и гулкий. Скрипучий почти и совсем несерьёзный.

Игорь вынул из накладного кармана перчатки, шевеля хищно пальцами, натянул их на кисти рук. Осторожно подвинул крышку чуть-чуть набекрень. Заглянул в приоткрывшуюся темень. Фонарь взять боялся.

Мишка вытянул шею, глаза устремив внутрь ларца.

– Ни черта не видать.

Помедлив ещё минуту, Игорь снял запылённую крышку и бережно отложил в сторону. Внутри саркофага лежал свиток поверх мешковины, в которой покоилось неясное содержимое. Коричневая бумага свитка скукожилась, сухие морщины переродились в трещины. Не стоило и пытаться рукопись развернуть. Неровные, подъеденные веками края слиплись или срослись, охраняя свою тайну.

– Михаил, дай мне этот контейнер. – Игорь вытянул палец к полке, на которой стояли коробки, лежали рулоны тонкой упаковочной бумаги.

Мишка взял полупрозрачную прямоугольную ёмкость с крышкой, подал её археологу.

– Консервировать будешь?

– Нет. Пока упакую и – в лабораторию.

Свиток лёг в своё временное хранилище. Аккуратно потрогав завёрнутое в мешковине, Игорь предположил:

– Кости. Мощи. Святой – не святой?

Он закрыл контейнер со свитком и отнёс его к раскладному столу. Взял простой карандаш, принялся что-то писать на карточке из плотной бумаги.

Михаила тем временем нежданное любопытство толкнуло к ларцу. Он приподнял край ткани…

– Фу-у-у! – Мишка резко отпрянул назад.

– Что такое? – подпрыгнул в испуге Игорь.

– Аспергиллус! Или как его там? Тут целая цивилизация!

– Дурень, что ж ты полез, не надев респиратор?! – Игорь, пряча нос в свой рукав, потащил Михаила прочь за край куртки.

Из ларца, как в магическом снежном танце, вспорхнули мельчайшие беловатые точки. Споры? Что-то зловещее было в их извержении. Словно расправив крылья… скалясь невидимым ртом, в мир потекло… древнее зло. Как проникло оно в церковь? Как терпели его своды неведомо сколько лет?

 

Сергеич… Геннадий Сергеевич, руководитель работ на объекте, путаясь в выцветшем длинном плаще, деликатно подталкивал Михаила впереди себя, суетливо перебирая ногами платформу. Поезд, готовый к отправке, шевелил всей своей поверхностью, словно бы волосами на ветру. Шевеление создавалось пассажирами. Мужчины, устав от двухчасовой тряски в скрежещущем внедорожнике колхозного образца, спешили уже наконец опуститься на скамейки в купе… на полки.

Мишка то и дело вздёргивал на плечо повыше сумку, что норовила сползти под грузом запаса одежд и пакета с дорожной едой. Сергеич костлявой рукой цепко нёс свой раздутый от документов портфель. Брезгливая напряжённость портила Мишане настроение. Его оторвали от дел, он не дорисовал кроки в той части подклета, где своды любого вошедшего так ненавязчиво, но властно призывали склонить голову перед историей. Зачем он в Москве? Но Мишка Сергеича уважал. Начальник всегда умудрялся из самого неадекватного положения найти мудрый выход – и делу не навредить, и министерское руководство умаслить.

Поехали. Мимо окон неслись покосившиеся избёнки. Заборы из штакетника всех мастей топырили пальцы-стойки, местами теряя равновесие, заваливаясь в сухую высоченную траву. Неясного назначения нагромождения из брёвен и металлических труб, кучи, накрытые выцветшими клеёнками, чья загрубевшая поверхность щетинилась чудаковатой кракелюрой… Непроходимые заросли борщевика. Шины, облагороженные сморщенными цветами. И дороги… глубокие витиеватые колеи… борозды, оставленные перстами великана-скульптора, цеплявшегося за бездарную свою жизнь в сумасшедшем скольжении к неминуемому.

Подъезжали. Поезд полз вдоль платформы, словно боясь промахнуться мимо конечной черты. Стоп. Кислый, пыльный, густой воздух стольного града. Потоком людская масса устремляется к выходу.

Здание, в котором расположился их министерский департамент, оказалось невзрачным особняком всего трёх этажей ростом. Загромождённый кабинками ВОХРа и турникетами вестибюль был тесен. Скамеек не предусмотрели, и командировочным пришлось ожидать доступа, подпирая в сторонке стену.

– Вы к Околотову? Паспорта давайте, – средних лет полноватый субъект в отутюженном сером костюме протянул, чуть поморщась, руку с охраняемой стороны во внешний неупорядоченный мир.

Сергеич и Михаил вложили свои документы в пальцы клерку.

Минут через пять тот вышел из помещения сбоку и, глядя в сторону предстоящего движения, облагодетельствовал прибывших очередным вниманием:

– Пойдёмте.

Мишка непроизвольно почувствовал, что до него снизошли. Он, заурядный трудящийся, имени у которого нет, покуда он не раскроет паспорт, нахлебник у этой громадной, высокой и гордой империи… Он теперь осчастливлен! Ему выпало переступить порог, подняться по лестнице к кабинетам. К какому-то «самому».

Михаил усмехнулся. Бросил взгляд на Сергеича. Тот был непроницаем. Закалка.

И поплелись.

Путь в кабинет, где им следовало делать доклад, пролегал через зал. Зал заполнен был письменными столами, стеллажами, штабелями бумаг, заключённых в папки… и штатными единицами – кадрами. Кто писал что-то, наклонившись к столу лицом, кто глазами метался по монитору компьютера, кто бубнил что-то в телефон устаревшего образца с фигурной, точно гантель, трубкой.

– А скрепки опять не удосужились заказать? – из-под пышной укладки в углу раздавался голос.

– Скрепки вычеркнули. Мы в прошедшем квартале их перерасходовали, – отвечал сипловатый без интонации баритон из-за шкафа.

– Аркадий Вадимович, вот вы теперь тогда будете для меня пальцами прищемлять документы.

– Так не я же вам канцелярию урезал.

Михаил и Геннадий Сергеевич, скрывая ухмылки, топтались между шкафами.

Тот же сосредоточенный на важности своей миссии сотрудник, что их встречал внизу, вышел из кабинета шефа, распахнул широко дверь, отошёл в сторону:

– Заходите.

Разговор долго не затянулся. Руководитель слишком занят. Доложили. Выслушали скупое «Угу», безапелляционный перечень требований в краткой тезисной формулировке… и напутственное «Работайте».

Более нелепого визита Мишка себе представить не мог. Вышли, униженно, пугливо-беззвучно притворяя дверь за собой. Всё.

 

– Михаил! Ты, что ли?

Мишка обернулся на восклицание. Из дверей к нему устремился мужчина всё той же серо-синей масти, но лицо расплывалось в улыбке.

– Вовка! – Мишаня искренне обрадовался. – Ты теперь тут?

Однокурсник. В прошлом, как и все, шалопай, выдумщик, заводила. Но… троечник, насколько Мишка его помнил. М-да… И какое это имеет значение?!

– Нынче не «Вовка», в этих стенах – Владимир Иннокентьевич! – не утрачивая радушия, поправил мужчина.

– Ты здесь что? Ты здесь кто? Вот никак не ожидал! Лет десять не виделись, да? – Михаил суетился руками, разводил их приветственно, взмахивал удивлённо, хватал себя в разных местах, приводя в презентабельный вид… Всё ж сокурсник, да здесь – в министерстве.

– Ты только пришёл или отстрелялся уже? Спешишь? Полчаса не нарушат твои планы? – Вовка… Владимир Иннокентьевич взял приятеля за плечо.

– Да. Конечно. Хотя полчаса и не хватит.

– Я рад тебя видеть. Давай хоть по чашке кофе.

Мишаня взглянул виновато на спутника. Но Сергеич заулыбался и махнул от себя рукой:

– К ужину не опоздай.

 

Маленькое темноватое кафе за углом словно бы состояло из сот, из суверенных почти до интимности кабинетов. Нет, то не были комнаты с дверью, но высокие чуть не до потолка спинки диванов, готовых лелеять тела посетителей и хранить их секреты, возводили пограничные надёжные крепостные стены. И в каждой ячейке был свой обособленный свет. Смуглые абажуры низко парили над столами, и круг освещённый локализовал круг посвящённых. Однако ничто не напрашивалось на каламбур. Всё серьёзно. И без подглядываний. Разговоры бывают разные. Посетители разные. Цели совсем разные. Иногда нужно, чтоб без свидетелей…

– Рассказывай. – Как ещё мог начаться их разговор?

Полчаса пролетели, и час пролетел. Мишка даже не предполагал, что тот Вовка, с которым они и друзьями-то не были… так, приятели… вдруг проявит себя участливым собеседником, внимательным и способным сопереживать.

Рассказал, поделился, пожаловался чуть-чуть… так… чтобы сбросить грамм или два груза с души. Не с прошением Мишка пришёл – поделиться по дружбе. По-человечески, без задней мысли.

– Так! Давай-ка бросай эту пыльную возню. – Вовка перенастроил беседу на конструктивный тон. – Ты уже опытный профессионал. Пора поруководить. Я могу тебя рекомендовать. Реально. Переедешь в Москву. В Департаменте у нас как раз не хватает людей, понимающих предмет… Как ни печально, – Вовка наклонил при последних словах лицо вниз и слегка посопел, глядя в сумрак под диваном, на котором сидел Михаил.

Михаил мял ладони, потом повертел пальцем в ухе, взъерошил волосы.

– Извини. Я вот так сей момент не могу. Надо как-то созреть. Я не думал так кардинально менять свой уклад. И жена… посоветуюсь с ней, – боевой архитектор замялся. Вспоминать удалые студенческие времена было проще. Да и нынешние проблемы излагать не составляло труда. А теперь… Нет, конечно же, Вовка не огорошил его. Ничего сверхъестественного в предложении нет. Да и Мишка, наверное, где-то там краем совсем отдалённой извилины поворот такой допускал. Но рассказывал он про беды не из корысти.

– И не тужься, – Владимир похлопал его по руке, не заметив душевных метаний, – все о’кей! У тебя вдоволь времени на раздумье. Позвони, как решишься. Но дольше месяца не тяни. Тут место подходящее должно освободиться.

 

Шторы на окнах гостиницы Сергеич собственноручно опустил. Стемнело. Мишка сидел на кровати, смотрел в пол. Вовкино предложение мигало в мозгу пунктиром, как аварийная лампочка. Но беседа за кофе слегка отодвинулась на второй план. Михаила всё-таки больше пока волновала та тема, с которой они приехали, с которой пришли к этому… как его?... к Околотову, которая не была номинальной… долгие месяцы труда и поисков, исследований и вынашивания идей… Вовка пока подождёт.

Руководитель Мишкин молчал. Сопел.

– Ну? Какие родятся мысли? – он навис над сидящим Мишкой, заложив руки за спину.

– Идиотизм! – Михаил словно выплюнул слово на затёртый бордовый ковёр, – впечатление, что в этом здании постарались собрать придурков… видимо, чтобы раз и навсегда похоронить все хоть сколько-нибудь достойные дела.

Сергеич стоял молча. Ждал продолжения тирады.

– Не, ну кто-то из них хоть день работал реставратором? Да нет! Пусть и не реставратором – проектировщиком хоть чего-то, каменщиком, в конце концов… Они же за своими таблицами с цифрами не видят реальной жизни! Освоение! Главное слово. Смысл жизни. Освоить бюджет! А как можно начинать производить работы, не закончив исследования, они думали? А как можно проектировать, не имея исходных данных? Лечение назначать, не поставив диагноз. Ха! А эта «гениальная» идея с мраморным полом! Да когда он там в храме был мраморный? Видите ли, Фонд решил. Кто такой этот «Фонд»? Это противоречит исторической достоверности! Да и вообще… даже чисто житейски… непрактично! В нашем-то климате. Фонд! Кошелёк всего сущего! Решили они…

– Ты удивительно мудр! – Голос Сергеича стал непривычно скрипуч от иронии. – Без тебя бы никто и не догадался, как нужно организовать процесс и какие принять технические решения.

Мишка осёкся и обиженно поднял глаза на начальника. На лице – изумление. Учитель не может быть предателем…

– Миша! Знаешь, есть одно старое правило… мне ещё в юности старший коллега сказал: нельзя любить объект больше, чем его любит заказчик… Для здоровья вредно!

– Да зарасти всё укропом! – Мишаня вскочил с кровати, шальными шагами ворвался в гостиничный туалет, захлопнул дверь.

 

Утром, конечно же, Миша дышал ровно. Позавтракали. Приехали на вокзал. Сели в поезд. Можно поговорить. Лучше – о том о сём. Ни о чём.

 

Игорь сгрёб пальцами Мишкин рукав, развернул товарища к себе.

– На. Ознакомься.

Миша принял бумаги. Всмотрелся. Заключение лаборатории. С отдельными комментариями историка. Хмурый лоб, брови выгнуты напряжённой волной. Миша погружён в документ. Игорь молча стоит рядом. Ждёт. Наконец беззвучно открытым ртом Михаил проявляет эмоции.

– Да. Увы, не святой, – археолог вытянул заключение из примёрзших к нему рук архитектора, – захоронили в стене чиновника. Непонятно, почему в стене церкви… но факт. Подняли кое-какие данные об этом персонаже. Осуществлял надзор за строительством храма. Шпынял работяг, строчил кляузы своему начальству… только мешал строить. Ну… как обычно.

– И поэтому удостоился быть погребённым здесь? – Мишка руки воздел к куполам, театрально закатив глаза.

– Ну… не знаю, – Игорь сделал пол-оборота, чтобы идти восвояси.

– И что с этим делать?

– Что? Зафиксируем факт находки. Всё.

Сделав пару шагов, Игорь вновь обернулся:

– Я забыл… Микологам идентифицировать плесень не удалось, – он поморщился, – там в ДНК понамешано – вроде и дейтеромицеты какие-то, но вместе с тем то ли обрывки ДНК человека, то ли я не совсем их понял… – археолог смутился, махнул рукой. Ушёл.

 

Пять недель проползли весьма однообразно. Рутина. Но Мишка любил эту размеренно текущую работу. Он погружался в конструкции, говорившие с ним на беззвучном языке истории. Он гладил пальцами плинфу, тихонько сдувал пыль с раскрытых фрагментов фресок, щекоча их кисточкой.

Иногда, скорее для того, чтобы слегка всколыхнуть прикорнувшую злость, затевались беседы и споры с Сергеичем. Про абсурдные распоряжения из Москвы, про пока ещё мнимого, но циничного подрядчика, про то, как включить в отчёт непредусмотренные программой зондажи…

Мишка нервничал, кипятился, кусал ногти… и почёсывал локти и кисти рук. С недавнего времени по вечерам он стал замечать непонятную сыпь… серо-белую. Он методично перед сном протирал беспокойные зоны спиртом, мазал кремом, смягчающим кожу… Он гнал от себя шальные чудаковатые мысли, откладывал со дня на день звонок врачу – на приём записаться. Ну, руки пока не отвалились. Некогда разъезжать по врачам. Однако к почёсыванью приплюсовалось чихание. Чих да чих. Хорошо, что не в ночь. Варю очень будить не хотелось.

 

Утреннее солнце просунуло пыльно-весёлые лучи сквозь проёмы арочных окон в барабане под куполом. Полосатое пространство словно зазвучало забытыми голосами певчих. Михаил замер посреди расчищенной от векового мусора солеи, запрокинул голову к сводам. Глаза закрыты, дыхание – до самых глубин.

Засвербило внезапно. Вдох, ещё вдох – чих! Мишка напугал сонные стены, напугал сумрак в приделах с зашитыми фанерой проёмами.

– Будь здоров! – Игорь только вошёл с улицы… и как остолбенел… – Миша! Ты чего там нанюхался? Ты чихаешь метелью. Штукатурку в нос не пихал? – приятель расхохотался.

Мишка дёрнулся обернувшись. Настороженный дикий взгляд. Словно его уличили в чём-то постыдном, в недозволенном поведении. Но расслабился и дружелюбно вполне улыбнулся:

– Я простудился, видать.

 

Доктор смотрел озадаченно. Михаил восседал напротив, ожидая диагноза. Неделю назад он наконец заставил себя… вернее, Варвара заставила мужа отправиться в поликлинику. Мишку выслушал врач, выдал три направления на анализы. Вот пришло уже время повторного визита.

Доктор смотрел озадаченно.

– Странные результаты, – медик будто бы подвергал сомнению свою собственную вменяемость. По глазам было видно, что внутри его профессионального мозга происходит возня… борьба… между здравым научно обоснованным мнением и растерянным восприятием текста, напечатанного аналитиками.

– В вашей мокроте обнаружены… ммм… споры плесени, – терапевт сморщил физиономию, как от резкой оскомины, – но не просто споры, – он сделал паузу, теребя лист бумаги, – это как бы гибрид… – снова пауза, – плесневого гриба и мозговых тканей человека… Чушь какая-то, – прошептал доктор себе под нос.

Проговорив сей пугающий его как врача набор слов, медик бросил на стол листы и, обидевшись на самого себя, отвернулся к окну, чуть не вывихнув шею столь резким движением.

На лице пациента вылепилась гримаса непонимания. Непонимания абсолютного. Вот-вот слюни потекут изо рта. Счастливое превращение в имбецила. Тишина. Врач повернут лицом в сторону. Мишка вылупился в пространство…

Потом раздалось мычание. Невнятное поначалу… Но Мишаня преодолел оторопь:

– И-и-и… что это значит?

– Если бы я знал, то назначил бы вам курс лечения, – доктор возмутился… нет… закапризничал по-младенчески.

Мишка встал, повернулся, скривил рот ухмылкой, вышел за дверь. Не попрощавшись!

 

На неделе из Москвы пожаловал специалист. Эксперт. Никто не понял, в каком направлении эксперт, какой специальности. Но, не важно. Он – из Москвы. Опустился из министерства.

Протянул руку для пожатия. Вручил. Расслабленная конечность… примите и почувствуйте снизошедшую благость. Лицо суровое. На шутки реагировать изначально нет установки. И постоянное осознание собственного достоинства. Неизменно.

Михаил даже ухмыляться не стал. Всё понятно. Человек ещё самоутверждается. Ещё амбиции не улеглись в эргономически правильное кресло. Ну, пусть. Один штрих, заставивший всё-таки ладонью усмирить улыбку… – командированный в глушь москвич во время перекура возле уличной урны достал толстую сигару и стал в своём мысленном зеркале Черчиллем. Да. Самое место для сигары! Российская глубинка, обласканная утренней влагой весны… тропический зной, ультрамарин южного неба, аромат доминиканского рома… Неуместность – определение мизансцены.

– Надеюсь, вы понимаете ответственность, которую возлагает на вас Фонд?

– О! Несомненно! – Мишка даже по-актёрски надул щёки.

– Я читал ваш предварительный отчёт. Вам нужно к следующему четвергу подготовить новые отчётные материалы. Вот этого вашего перечисления вновь возникших дефектов не нужно. Вы пишете про ту часть постройки, которую реставрировали два года назад. Вы понимаете, что есть часть работ, которая уже принята и заактована Министерством… Какие могут быть дефекты? Зачем скандалы? Проверять приедут и вас, и нас. Средства – бюджетные!

Мишка изобразил дурацкую мину удивления.

– Что вам не ясно? – эксперт растопырил крылья, в одном из которых меж перьев орлиных торчала сигара.

– Я понимаю, – осторожно тихим голосом начал Михаил, – отчётность… освоение бюджета… Но достоверность результатов разве никого не интересует? Вы хотите, наверное, чтобы всё-таки храм приобрёл свой исконный вид?... чтобы облик его радовал прихожан ещё долгие годы, чтобы не было стыдно за лживые декорации, лубочные картинки, фикцию… – архитектор-практик не смог удержать интонацию, и она устремилась вверх.

Чиновник словно впал на минуту в ступор. Мишкин голос, Мишкино суверенное мнение не укладывалось в его представление о порядке, нарушало картину мира.

Мишка терял контроль над собой:

– Программу вам выслали три недели назад! Её хоть кто-то смотрел? Какой, на фиг, подрядчик, если тут на полгода ещё работ по обследованию? А может, и на два года… А кто потрещавшие фрагменты преждевременно уложенной штукатурки снимать будет? Оплаченной! – Михаил состроил гримасу. – А разработка проекта почему заморожена? Подрядчик придёт и будет указывать, как проектировать? Там хоть кто-нибудь будет извилины напрягать?

Сигара чиновника тлела в оторопело опущенной руке.

Вдруг Мишка почувствовал, что иссяк… практически, не развернув ещё во всю ширь пламенеющую речь.

Он отвернулся. Махнул рукой куда-то за спину, где теперь раскорячился исполинский московский персонаж… и пошёл в сторону вагончика.

Сергеич материализовался из ниоткуда.

– Владимир Матвеевич, мы всё решим. Конечно, отчёт заново подготовим. Вы извините. У нас тут работа без выходных. Устали ребята, – и тоже на полуслове развернулся, пошёл прочь.

– Вы никак не хотите понять, – вдогонку продекламировал столичный пришелец, – нам надо синхронизировать наши усилия. Нам надо найти общий язык. У вас не получится что-то делать вне правил! Есть директивные документы. Вот-вот появится государственный контракт. Если вы двинетесь против течения, вас просто прикроют. И вообще… Вы обязаны следовать указаниям… В конце концов, отчёты сдавать вовремя и в требуемом виде. И без лишних несанкционированных заключений… – представитель Москвы сделал паузу, будто запнулся, и вдруг выпалил невпопад: – Как же вы будете жить, не оформив свои действия документально?

Для Сергеича несущийся в спину поток слов уже представлял полную абракадабру. Чиновник летел по вершинам ключевых, по его мнению, тезисов столь стремительно, что логическая их связь распадалась в спонтанном агитационном вихре. Одному лишь ему, вероятно, было ясно, что связует разрозненные постулаты.

– Миша! – начальник с грохотом впрянул в вагончик, – ты с ума, что ли, вовсе сошел? Хочешь, чтобы прикрыли всё к чёрту? Да, он, мягко говоря, не профессионал, но… Он приедет в Москву, отчитается, обрисует нас этакими анархистами… Ты чего добиваешься?

Мишаня не стал отвечать, он вышел решительно из душного штаба стройки, сделал два десятка шагов. Чиновник ещё дымил уродливо укоротившейся вонючей сигарой.

– Извините, – произнёс Михаил. – Я что-то не в себе сегодня. Вы правы. Ни нам, ни вам подставлять себя ни к чему.

Владимир, как его там, Матвеич заулыбался снисходительно:

– Да, ладно. Бывает, – и протянул свою пухлую руку Мишке.

 

Отписка старосты Александра, ведающего надзором за строительством храма.

«Милостивый государь Григорий Сидорович!

Бьёт челом холоп твой Александр.

За мною, покуда на меня бог и ты, государь, не гневаетесь, недоимки никогда не бывало, я всегда первый клал в оброк. Ты у нас вместо отца, и мы тебе всей душой рады служить. Отписку о ходе верстания я тебе в прошлом разе представлял. Дружина храм ставит исправно, за чем я, твой поверенный и рачитель, неустанно надзираю. Буде твоя милость проездом у той горы, воочию сам убедиться можешь. На дело по указу твоему господскому собрано пятьдесят рублёв, и на уплату за известь отданы без доимки. А колико кто всуе на меня предоставит извет, то бесперечь кривда.

Одначе, розмысл артели Богдан норовит мне перечить. Вечор ограду вокруг храма ставить не стал, сказавшись зело занятым. Вдругорядь возражал всуе об укладке плит белого камня. Уложены плиты не впритык к пряслам, лицо плит не гладкое, только тёсаное. Сиречь уповать приходится, чтобы батюшка не претыкатился, коли станет ходить по такому полу. А Богдан не уймётся, справляет работу на свой лад.

Помилуй, государь, прикажи мне дать грамоту, коей правда моя будет сечь за провинности ерохвостов.

А ещё твоего раба недуг одолел послежде прошлой отписки – шолуди аки плеснь снегом вьются с обеих дланей. Ни уговоры, ни отвар не берут их. Соблаговоли, государь, доволити мне неделю на поправку здоровья.

Остаёмся раби твои, староста Александр, земно кланяемся».

 

Михаил по-стариковски волок ноги, обходя многострадальный храм по периметру. Взгляд его то стремительно пролетал от детали к детали, то внимательно ковырял поверхность, пролезал в печальные трещины. Да что ж ему… больше всех надо? И вообще тут появится скоро подрядчик. Не будут указаны в документах дефекты – так подрядчик же сам и поплатится – будет огрехи чужие прежние закрывать за свой счёт. Без приведения в божеский вид не сдаст же работу.

Рука зачесалась. Поскрёб – полетела пыль.

– Опять эти споры? Вот, чёрт! – Мишаня прикрыл ладонью свой рот, из которого выпрыгнул «чёрт», и испуганно обернулся на храм.

– Будем, будем трудиться, – он трижды раскланялся, не крестясь. Пошёл поскорее в штаб. Уселся за стол и открыл ноутбук, где его поджидал отчёт.

Ничего. Руины пусть подождут. Надо с формальностями разобраться. Мишка вдруг глубоко проникся ответственностью перед далёким нарицательным министерством.

– Сотни лет не обрушился… простоит, – бубнил он себе под нос, барабаня пальцами по клавиатуре, – нарисуем красиво. Нарисуем как надлежит. Не буду же я подставляться. Пусть там решают, кто за какие деньги и что станет делать.

Скрупулёзный исследователь чистил текст. Фотографии удалял. Оттачивал выводы до зеркального блеска, до отсутствия шероховатостей, до их полной инертности, до беззубости. Да…

– Да зарасти всё укропом! – архитектор выполнил сохранение файла. Выполнил сохранение места… того, на котором сидят. Он встал удовлетворённо, выпятил брюхо, которое обещало расти, и вразвалочку вышел на свежий воздух. Почесался снова, задрав рукав, поглядел внимательно на беловатый налёт, поёжился, потом развернул плечи, враскачку двинулся к мрачноватому входу в подклет. Мишка взглянул на поселившуюся на руке плесень опять, погладил пушистый слой, взгляд его потеплел. – Проживём!

Чем сильнее с чиханием извергались загадочные споры, тем ладнее и упорядоченнее в голове размещались мысли, идеи. Как по полочкам. Видимо прав был московский гость. Нужно правила соблюдать.

Через пару недель удивительная парша разветвилась, захватывая всё новые территории, множась и проявляя, как показалось Мишке, заботу о нём. Убеждения строились парадным расчётом, и спокойствие, основательность возобладали во всём организме. Изнутри откуда-то пронизывал Мишкин мозг и скреплял его совсем новый, бессмысленный, вероятно, но основательный, даже солидный… регламент. Регламент для действий, для мыслей… для жизни.

Варя пугалась сначала, пыталась снова мужа направить к врачу в райцентр. Но супруг не усматривал смысла, да и самочувствие не страдало. Оба привыкли. Мишаня меньше стал кипятиться по всякому поводу. И в один из уютных расслабленных вечеров вдруг сказал:

– Варюша, а может быть, всё-таки переехать в Москву?

 

Утро выдалось с настроением. Мелкие завитые, как каракульча, облака обсыпали небо словно понадёрганными откуда-то кусочками ваты. Солнце мерцало и подмигивало сквозь эту пестроту. Ветер вибрировал, то засыпая, то пробуждаясь. Дышалось легко, с надеждой на скорую благодать. Мишка плыл, лениво передвигая ноги. Он больше не чесался. Споры разлетелись с поверхности кожи, не оставив следа. Тело родилось заново. Так оно ощущалось. Метаморфоза. Фаза развития. Стадия всего на всего на пути от куколки до имаго.

Старинный, мудрый своими устоявшими во времени сводами храм встретил Мишку величественно и вдохновенно… только Мишка этого не заметил. Он шёл дело делать. Он шёл вопросы решать. А всякая эта лирика…

– Привет, Миша! – из притемнённой арки возник Игорь.

– Здорово, коллега! – ответствовал Михаил.

– Я тут немного поглубже копнул, – Игорь взмахом руки и поворотом лица указал на зияющий вход в подклет, – так и нарыл тебе факты.

Археолог прищурился, придерживая до поры сюрприз. Ждал реакции, загадочно ухмыляясь.

– Какие ещё? – архитектор насторожился.

– Да ничего сверхъестественного. Плиты лещадные. Пол. Думаю, оригинальный. Я же вначале тебе говорил, что не может совсем ничего не сохраниться. Просто с отметкой ошиблись – слой оказался потолще.

Мишка остановился. За парадным фасадом лица что-то происходило. Вроде бы ему выложили рядовой факт. Удивления вызвать не должен. Ну, была вчера под ногами затоптанная поверхность… глина, бой кирпича, всякий мусор строительный. Игорь вскрыл. Молодец. Штатная ситуация. Однако же Мишка молчал и вращал глазами.

То, что он произнёс, ожидаемо не было. Игорь будто услышанным подавился:

– А показывать это в отчёте вот так уж совсем обязательно?

– Миша, ты не проснулся ещё? Ты нормально себя чувствуешь?

– А что я такое сказал? – Михаил изменил интонации, наполнив свой голос официальностью.

– Да, ты странный вопрос мне задал, – Игорь крадучись продвигался к товарищу.

– Я не вижу здесь никакой странности. Ну, нашёл ты затоптанный известняк. И что?

– Я выявил первоначальный материал. Хотя сомнений и так не было. Периоду соответствует. Не нашёл бы – сослались бы в проекте на исторический аналог. В чём ты узрел проблему?

– Так нам же потом проект ещё с пользователем согласовывать. – Мишка сдвинул брови, нелепо задёргал рукой вверх-вниз.

Игорь ждал продолжения. Он не мог пока взять в толк, что не так.

Михаил продолжал:

– Ты забыл? Приезжал от заказчика этот, как его, позабыл… Говорил, что епархия хочет мрамор. Чтобы было солидно, – руки сами собой разъехались в стороны и в таком положении замерли.

– Миша, я правильно понимаю? Ты хочешь сказать, что собираешься на пол в храме мрамор положить?

– А чего?

– И ради этой неадекватной затеи ты предлагаешь мне закопать лещадные плиты обратно? Ничего не нашёл… фактов нет… иконографии вообще не сохранилось в архивах… Значит, можно любую хрень городить! Не считаясь с историей, не учитывая стилистику… Так? – Игорь с каждым словом всё сильнее вскипал, даже начал размахивать выпачканными глиной руками. При этом он шаг за шагом пододвигался к Мишке. А Мишка начал испытывать дискомфорт и, краснея лицом, отступать.

– Ты что так разорался? Я тебя что… к преступлению, что ли, толкаю?

– Да, толкаешь! Склоняешь меня умолчать о находке, фальсифицировать результат раскопок. – Игорь рассвирепел не на шутку. – Ты же сам защищал достоверность. Всегда. По крайней мере, до недавнего времени.

– А ты́, что ли, с нашим проектом на епархиальный совет пойдёшь? Ты́ сопли размазывать по ковру в Москву поедешь, когда согласования от батюшек не получишь? – Михаил стряхнул с себя первоначальный испуг и перешёл в атаку.

Теперь Игорь оказался вынужден пятиться.

– Миша, угомонись!

– Я вообще спокоен! Это ты нападать стал, преступником называть меня вздумал!

– Всё! Раскапывай сам. – Археолог с отчаянием швырнул свой инструмент в направлении арки портала.

Мишка злобно молчал. Игорь быстрым неравномерным шагом рванул к калитке. На выход. Ладонями пару раз хлопнул себя по карманам ватника, так что пыль метнулась, как шлейф летящего болида.

Оппонент его так и стоял, багровея лицом. То ли от инфантильной обиды, то ли от всколыхнувшегося из-под собственной неправоты стыда.

– Я вообще-то хочу, как лучше, – еле слышно вымолвил Миша. Внезапно он изогнулся, вбирая весенний воздух до полных лёгких, и… Ошеломляющий получился чих! Шквальный выброс рассерженных спор. Метель! Из глубины. Словно из самой сути. Словно злобные мысли, созревшие министерские аргументы вырвались из больного мозга турбулентным выхлопом. Выхлоп. Выстрел. Способен любого остановить. Уложить наповал.

Мишка не слышал Игоря – тот был уже далеко.

– Тоже мне… друг… – Игорь как провалился в яму… в трясину, – Друг… Был!

 

Две недели архитектор и археолог при встрече смотрели в сторону, изображали своими лицами гнев, вообще избегали какого-либо общения.

Миша горбился, сидя над супом. Звучно втягивал жижу, студя её по пути с ложки в рот. Даже дома былая радость, беззаботный восторг, что рождала сама жизнь, неказисто пристыжено прятались, оставляя всё больше места растерянным и виноватым паузам. И в разговорах, и в ласках супружьих.

Варя будто за занавеску пыталась проникнуть взглядом в Мишкин сумрачный разум. В голове его образовался клубок не имевших порядка мыслей. Бурливая субстанция чужака. Воспалённая, обидчивая и беспозвоночная.

– Варвара, через неделю в Москву едем. Пора собираться. Уже подписали приказ.

Варя от неожиданности присела. Конечно, они обсуждали такой переезд, такой катаклизм… всё-таки не в соседний дом переехать! Но разговоры были на уровне «вообще»… гипотетические разговоры. А тут вдруг почти обухом по голове. Но Варя решила послушно следовать за супругом. Он – предводитель, он – голова, кормилец. Ему видней.

И потащилась вытаскивать чемодан с антресоли.

 

– Добился, барин, своего? Его благородие приезжал, Григорий… Смотрел и прясла, и своды. Хвалил… – Богдан насмешливо выпячивал грудь перед Александром. – Велел купола начинать. Журавцы рубить будем.

– А меня почто ж не предупредили? – Александр затрясся, затопал ногами.

– Ну, извиняй! Княже нас не предупредил о визите. Это ты ведь обыкновенно нас предупреждал.

Александр заметался от груды неокорённых брёвен – наката – до прясла. Он был близок к панике. Его благородие посетил стройку, не удосужившись предупредить своего надзорного. Злость и обида кипели. А сделать-то что? Сам пожаловал! А что если счёт проверять приезжал? Со счетоводом иль как? Ой, не к добру! И теперь ведь одно – ждать, коль вызовет ответ держать…

Александр шально взбрыкнулся и с размаху ногой звезданул по брёвнам. Запрыгал от боли.

– Ты давай… балки в звоннице ставь, – залаял он на Богдана, – колокола льют уже. Привезут скоро. Солдат пригонят канаты тянуть, а у тебя ни козлы, ни леса не готовы. Звон обустраивать голой молитвой будешь?

 

Руководителем Департамента в министерстве оказался знакомый Михаилу по прошлым визитам в Москву плотноватый мужик дет пятидесяти. Околотов. Это – фамилия. Лицо его в момент встречи изображало радушие, но радушие нормативное, гостовское. В глубине неизменно сосредоточенных глаз работала без остановки словно бы вычислительная машина… и работала мастерски. Это, увы, не укрылось от Мишки, но ехидничать мыслями он не стал. Поздоровались, представились, далее Михаил, теперь уже Георгиевич (а не Мишка), молчаливо внимал. Вовка, чьим протеже был Мишка, скромно стоял у стены. Присутствовал.

– Вы как опытный проектировщик, – изрекал начальник, обстоятельно укладывая кирпичи слов, – сумеете привести в порядок документацию, поступающую не рассмотрение. Сотрудники вам помогут. Чертежи иногда приходится проверять. Но главное – сметы. Это – так сказать, квинтэссенция нашей работы. Бюджет! Казна! Мы здесь собственно ради этого.

Весь этот ворох выхваченных из министерского лексикона определений, понятий значительный Околотов солидно выпускал изо рта, предоставляя младшему собеседнику самостоятельно увязать их между собой. Он вступительной речью шагал широко, без пустячных отступлений, равномерно вбивая железные гвозди-вехи тезисов бюрократии, размечая вновь отчеканенному чиновнику единственно верный маршрут.

– Думаю, вы сумеете разобраться, ухватить суть. Ошибаться никак нельзя. И Владимир Иннокентьевич вам пособит, – Околотов удостоил Вовку стремительно-мимолётным взглядом, даже не останавливаясь, не выражая какие-либо эмоции, а лишь регистрируя присутствие упомянутого В. И.

Михаил получил стол. Получил к нему стул, набор канцелярской мелочи и, конечно, компьютер… включённый в закрытую министерскую сеть. Доступ в сети расписан. Работай!

Голова у Мишки варила отменно. Он разобрался быстро. Через пару недель он спокойно ориентировался в ситуации на объектах, закреплённых за его отделом. Нынче Миша – эксперт. Проверяющий. Ха! Сергеич приедет докладывать. Но Мишка при этой мысли ощутил что-то даже отеческое в отношении бывшего шефа. С симпатией. Только теперь Мишка старший. Как вести себя?... Неловко как-то. Ничего. Разберёмся.

 

Должным образом вникать в проекты самому оказалось непросто. Да почти невозможно. Доклады и совещания, собрания, мероприятия. Подчинённые склоняли головы над столами, сверлили глазами свои мониторы, планомерно и методично копались в цифрах. Потом докладывали. Приходилось на них полагаться, приходилось им доверять. Так порой выборочно Мишка сам зацеплялся за вовсе локальный вопрос, открывал том проекта, сличал чертежи с фантастически скучными ведомостями объёмов работ, вспоминал арифметику… То, что писали в выводах сотрудники, было верно. С Мишкиными наскоро свёрстанными заключениями совпадало.

Уставал Михаил Георгиевич. Несомненно. Но ощущал себя крепким, здоровым. Плесень его не мучила. Свыклись. Срослись, наверное. И Михаил улыбался немой шутке.

 

Работалось спокойно. Понятие «успевать» сменило вектор – успевать должны были те, кто выполнял работы. Подрядчики. Мишка же теперь контролировал.

Являлись посетители. С вопросами, за согласованием, за подписью. Руки Мишкины стали мягче – известь месил кто-то другой. Клавиатура компьютера, ручка для подписи. И крайне ответственный атрибут – кресло. И в прямом, и в переносном смыслах. Эргономически правильное. Заботливо подставляющее локоток, чтоб спина не устала и позволяла держать осанку, приличествующую чину. Чтоб чувство комфорта способствовало сохранению достоинства. Уже только лишь по телесной пластике того, кто начальствует, любой пришедший извне обязан осознавать, кто тут просит, а кто решает. И из чьих уст должна звучать реплика «Быть посему!».

Но Михаил не кичился. Назначили – значит, он здесь на месте. И предписанная законом правда должна быть донесена до каждого. Вот.

Документ запросили – получите. Через месяц. Спешите? Сроки горят? Что ж раньше-то не подумали? Быстрей не могу. Возникнут вопросы – почему остальным по регламенту, а вам – вне очереди. Это расценят как «коррупционную составляющую». Вряд ли кто-то допустит предположение, что чиновник учёл интересы дела, плачевное состояние объекта.

Проект принесли согласовывать… тут же путаница в датах. Что написано в Постановлении? Фотофиксация выполняется с даты заключения договора с экспертами, а у вас летние фотографии… а сейчас уже снег. Да кого же волнует, что зимой на объект не добраться? Ждите следующего сезона. Вам работы производить пора? Послушайте, эти руины стояли десятки лет. Не руины? Сейчас стало рушиться? Так нужно было с прошлого года начинать. Контракт не подписан был? Конкурс объявили поздно? Бюджет был не утверждён? Но почему же ответственность за это всё я должен взять на себя?

И Михаил был прав. Всегда прав. В конце концов, лирика эта… забота о сохранении… Не-е-е… Всё по закону!!!

Ладони Мишкины более не дарили ласку старинной плинфе. Не замирал он, внимая туманным утром полутеням, игравшим воображенным перламутром на рукотворных деталях седых фасадов. Некогда. Ритм задаёт служба.

– У вас завтра – сдача отчёта!

– К вам в среду приедет комиссия!

– У вас освоение на нуле!

– Вот только не надо мне объяснять, для чего мы работаем!

 

Главной заботой теперь неизменно была работа. Контроль и учёт. Учёт и контроль. Михаил даже двигаться стал в пространстве словно бы по уставу. Как это? Да кто ж это знает! Просто-напросто впечатление от его движений создавалось такое, будто все они регламентированы особой программой… министерской, наверное.

Лирических отступлений в его жизни теперь почти не случалось. Варя – умница! Дом блюдёт, кашу варит… Человеку положено быть в браке. Это приветствуется. В браке! Семьёй не всегда это можно назвать. Ну а как же былые всплески? Ветер, родящийся в голове… иногда – шторм… Эти волны, что беззаботно носили их с Варюшкой, поднимали на гребень и – как с горки на фанерной ледянке, в лицо метель, звонкий смех… и радость всепоглощающая! И где они?

Миша остепенился, стал строг.

– Варя, куда подевался мой полосатый галстук?

– Варвара, я должен в субботу встречать делегацию на семинар.

Варя шаркала тапками по квартире, Варя чистила, мыла, варила, раскладывала, приводила в порядок. Варя собой составила «умный дом».

В Лету канули времена, когда Мишка, ворвавшись в избу, в охапку подхватывал обожаемую супругу, и обед остывал на столе, дожидаясь смиренно, когда вихри любовные место уступят голоду гастрономическому. Жена – атрибут. Атрибут успешного, состоявшегося человека. Начальника министерского. Руководителя.

– Мишаня, мне тут билеты в театр предложили…

– Что если нам отправиться погулять в субботу в лес?

– Миша, может быть, нам гостей пригласить в выходные? Игорь звонил… почему-то мне. Он приехал в Москву на три дня. Вы ж дружили… мне так казалось.

Муж мычал неразборчиво, упоминал неотложные планы… А про Игоря вовсе лишь ограничился мрачным взглядом. Молча.

И Варя съёживалась, становилась сутулой, руки силу теряли, да и глаза утрачивали задор.

Муж таких превращений не замечал. Его волновали должностные вопросы. Подрядчиков строить… всех этих поэтов от реставрации… Блюсти утверждённый бюджет. Законность. Вот достойные беспокойства темы. Проблемы. Ну, иногда отрывала от дел, требовала внимания телесная плесень, которая вновь начала проявлять активность.

 

Весна затопила город. Всколыхнула анабиоз. Жемчужное солнце несмелым, будто бы сонным светом скользило по съёжившимся останкам сугробов. Коричневым, фиолетово-бурым, оливковым… В общем, сомнительного какого-то цвета.

Птицы сбивались в несанкционированные толпы. Не стаи – толпы. Галдели наперебой неуважительно-весело. С чего бы этакое ликование?

Места в лёгких для воздуха не хватало. Не хватало его для такого количества, кое жаждалось поглотить. Вкус вдыхаемого имел оттенок необъяснимой радости, проникающей сквозь привычную в зимней спячке немую печаль.

 

В дверь уверенно постучали, и… Да это ж – Геннадий Сергеевич! Учитель! Давненько не виделись!

Мишка выполз из-за стола. Четыре, ох, исполинских шага. Да. Исполинских.

«Располнел-то!» – Сергеич сокрыл гримасу.

– Приветствую! С чем же таким к нам? – Михаил пожимал сразу обе холодные кисти рук бывшего руководителя. – Я искренне рад!

И он действительно радовался, он вдруг почувствовал себя выпавшим из коробки, в которой его держали… в специальной среде, регулируя соотношение в воздухе кислорода и секретных газов… тех, что… И внезапно – в дикий такой мир, полный леса, дождя и трав, пряным запахом будоражащих… невозможно и дальше спать! Крылья лишь распахнуть…

От Сергеича не ускользнуло мимолётное Мишкино пробуждение.

– Здравствуйте, Михаил Георгиевич!

Начальник строгого кабинета смутился.

– Садитесь, Сергеич. Садись. Ну, и как там у нас?... у вас?

– Михаил, я, вообще-то, с проблемой.

– Ну, так мы для того и тут, – трафаретной улыбкой хозяин кабинета обрамил слова.

Геннадий Сергеевич сел на краешек стула. Проситель всё-таки…

Миша втиснулся на своё место.

– Михаил, ты же знаешь… твоими глазами, руками, твоей головой храм изучен, составлены документы. В прошлом месяце мы предоставили и отчёт, и проект реставрации. Все пожелания, даже сомнительные, мы учли. Скоро наступит сезон. Хотя бы начать работы. Пока там формальные процедуры – лето подкатит. Надо не проморгать.

Мишка внимательно слушал. Молчал. Пока не понятно было, в чём собственно тот вопрос, с которым пожаловал старый знакомый.

– Ясно, что прежде чем будут проект смотреть специалисты, ваш юридический отдел должен всё сверить, проверить. Ну, как обычно. Проходит почти месяц, и вдруг мне неофициально сообщают, что надо проект отозвать…

– ? – брови Мишкины вздёрнулись чуть заметно, но он не издал ни звука.

Геннадий Сергеевич между тем продолжал:

– Оказалось, что для нашего храма Предмет охраны был утверждён до какого-то там года, да и без антикоррупционного опубликования, и что его необходимо заново переутвердить.

– А-а-а! – лицо чиновника просветлело, напряжение испарилось.

– Что «А»?

– Сергеич, ты знаешь ведь, что такое Предмет охраны, – обращение к бывшему руководителю на «ты» случилось весьма органично. – В соответствии с Федеральным законом это – те элементы, черты и особенности, которые собственно и составляют ценность, которые позволяют объект относить к культурному наследию. Это…

– Не надо мне пересказывать текст закона, Миша. Я прекрасно знаю, что такое Предмет охраны. Вопрос в другом: Он что… до названного года был иным? Теперь что… ценность куполов и колонн пересматривать надо? И кто должен состав Предмета охраны переутверждать?

– Мы должны. Департамент Министерства.

– Так почему, если вы это не сделали в срок, я теперь должен проект отозвать с согласования?

– Но такой вышел приказ, – Михаил Георгиевич развёл руки и, кажется, даже изумился.

– Что поменяется, если с новой датой выйдет Распоряжение о том же самом Предмете охраны?

– Как же что? Дата!!! А главное – прохождение антикоррупционной экспертизы путём опубликования.

Сергеич заёрзал на стуле и засопел. Руками опёрся было на Мишкин стол, но убрал их, сцепив пальцы.

– Миша, скоро лето придёт… а потом уйдёт! А проект забирать, снова подавать, да неизвестно, сколько времени займет ваше переутверждение, потом – согласование…

– Рассмотрение, – поправил Мишка.

Возмущённый проситель аж поперхнулся и на миг онемел.

– Михаил, ты… Михаил Георгиевич! А если я не стану проект отзывать?

– Мы будем вынуждены обозначить ряд замечаний и проект вернуть.

– Из-за того, что сами вы вовремя не переоформили документ?

– Ну, официально, конечно, нет. Ты думаешь, мы ошибок там не наковыряем? – властитель кресла скривил рот в усмешке.

Сергеич сидел пунцовый. Слова кончились. Он только громко дышал и глазами метал в Михаила всё, что можно вообразить.

– Извините, Геннадий Сергеевич. Правила есть для всех. И не важно, кто не удосужился обновить документ. Инструкции и приказы издаются для того, чтобы их выполнять. Вот! Люди же эти инструкции пишут. И не кто-то там – не пойми кто. Работники с министерским стажем. Им за это зарплату платят.

Михаил, декламируя эти свои истины, казалось, становился всё крупнее и крупнее, толще и толще… Значительнее. И вдруг оглушительно чихнул. Словно лопнул… Белоснежные споры проснулись. Пробудились… от возмущения… или… Он сам не смог бы определить, от чего.

Сергеич порывисто встал. Почти вскочил, опрокинув стул. Повернулся, дверь распахнул и вышел. Дверью хлопать не стал. Но и не попрощался.

Михаил Георгиевич пожал плечами. Неспешно поднялся, дошествовал до двери и аккуратно её прикрыл.

 

– Миша, я уезжаю к маме, – Варя с порога сообщила решение. Без выражения на лице.

– Что так? – официальным тоном спросил муж.

Варя вздохнула, рука, поднявшаяся для жеста, обречённо повисла вдоль тела. Она развернулась идти в комнату, но устало наполовину поворотила стан:

– Устала я. Смысл растерялся. Прежней любви нет.

Михаил постоял молча. Внутри черепной коробки вроде даже случилась какая-то кратковременная возня… но рассыпалась мысль, не сформировавшись. И только:

– Ага. Ну, как знаешь.

Варвара не удивилась, Варвара не заспорила, Варвара молча ушла, притворив дверь. Замкнувшись в спальне, она осела на край кровати, лицо уложила в ладони и заревела. Беззвучно, но оттого ещё более горько.

 

Три месяца Михаил пытался настроить свой новый режим, быт скрепить из развалин в подобие жизни уклада. Кое-как получалось. Ценой непомерных усилий, отказом от отдыха, фильтрацией мыслей. Сожаление непродуктивно! Да и забот выше крыши. Работаю. Силы есть. Отставить лирические отступления!

Плесневые наросты на теле ему приходилось скрывать. Одежда вся – с длинным рукавом. На шее – кашне, платки. От врачей толку нет. Справимся. Да и некогда.

Случилось служебное повышение. Миша шёл правильным курсом. Начальник. Околотова перевели куда-то. По горизонтали. Теперь Михаил Георгиевич на подрядчиков наводил страх. Он мог теперь внезапно явиться на стройплощадку и учинить разнос. Хвалить всегда было не за что. А разнос – это метод держать под контролем порядок. Но и при визитах наверх ему удавалось не лебезить, не склоняться в позе просителя. Вместе с тем он к верховному руководству являлся весьма уважительно. А не было у руководства причин ругать его, назидать. Миша стал правильным.

Проект его храма, того храма, что его взрастил, воспитал как спеца, выносился на рассмотрение… нет, не отдела его департамента… на научно-экспертный совет. НЭС. Звучало ответственно, строго, слегка угрожающе. Неоднозначные оказались решения, которые в министерство представил проектировщик. Конечно, христоматийно верные, но… не согласны были и представители церкви, коим храм был определён в управление… и финансовый центр – Фонд… и попечительский совет, который создали недавно. Совет попечительствовал номинально. Список членов Совета состоял из длиннющих наименований заоблачных должностей с известными из прессы фамилиями в придачу. Советовались ли члены Совета между собой, не оглашалось, но бесконечные письма, подписанные его председателем, разносились в инстанции, наводя смуту, производя испуг и, в конечном итоге, тормозя процесс сохранения храма, возрождения его во чьё-либо благо.

Михаил Георгиевич отчётливо понимал, что решение НЭС будет. Какое? Во многом зависит от заключения тех экспертов, что трудились внутри департамента. Значит, от Мишки в итоге зависит.

Как поступить? Михаил сгруппировался в коконе кресла. Он думал. Взвешивал «за» и «против». Он чесал свою плесень. Секретарю дана команда «Никого не пускать».

 

День выдался влажный, но светлый. Воздух был напоён надеждой. Безосновательной, но такой исступлённо-прозрачной, такой родниковой. Как можно её не оправдать?!

Зал, в котором собрались обременённые чинами мужи, был душноват. Освещение позволяло знакомым друг друга узнать, но для прочтения текстов, с которыми пришли потенциальные ораторы, необходим оказался некий локальный свет… лампа настольная, например, или глупый фонарик.

Началось. О проекте докладывал оного руководитель. Геннадий Сергеевич. Кто-то его знал, кто-то воспринимал нарицательным проектировщиком, исполнителем, чей удел исполнять волю высшую… сам же термин такое предполагает.

Исполнитель воодушевлённо перечислил все принятые на основании долгих мучений решения. Аргументы извлечены из исследований истории и натуры – сохранившихся артефактов. Никакой отсебятины, никаких вольных трактовок, никакой вкусовщины. Всё строго, как надлежит: реставрация призвана сохранить для потомков достоверную красоту и духовность храма.

Аудитория выслушала доклад без эмоций. Не театр всё-таки.

Немного выказали волнение представители Фонда, мечтавшего угодить епархии. Слегка заёрзали служители самой церкви, уловив нарастающее напряжение в воздухе, хотя споров ещё не случилось.

Миша взвешивал в голове и уже произнесённые слова, и те, что ещё ожидал услышать от бойцов несогласных ведомств.

Проектировщик оставил трибуну, почему-то скомкав лицо виноватой улыбкой. Ведущий заседание пригласил к выступлению Михаила – основного эксперта от Министерства.

Преамбула заняла больше времени, чем последовавшие за ней выводы. Михаил Георгиевич расшаркался во все стороны… заинтересованные стороны и те, что оставить без внимания было бы просто неучтиво из-за чинов.

Выводы сформулировал по существу: проектные решения не учитывают пожеланий пользователя, то есть епархии, Предмет охраны не актуализирован. Короче, проект требует серьёзной доработки.

Как отрезал.

С самого утра готовые вступить в бой с проектировщиком оппоненты даже почувствовали себя словно бы на скамейке запасных игроков. Высказываться уже не было смысла. Это выглядело бы лишь поддакиванием эксперту от Министерства.

Протокол теперь требовал сразу принять решение… огласить приговор.

– Извините, господа организаторы, – Сергеич почти плаксиво бочком ковылял к трибуне. Громкие возражения председателя о нарушении регламента не имели успеха. Пришлось дать повторное слово неудачливому исполнителю.

– Ни для кого не тайна, что есть Федеральный закон. Он диктует те правила, коих мы обязаны придерживаться, совершая любые действия в отношении памятника архитектуры. Если мы обнаружили факт, подтверждающий, что полы в храме были из известняковых плит, никто не вправе менять материал по своей прихоти. – Сергеич многозначительно устремил свой взгляд в группу лиц, обрамлённых церковными одеяниями, а затем продолжил: – То, что наша находка, эти плиты, не попала в Предмет охраны – только административное упущение, вызванное организационным несовершенством всей системы. А главное: если проект не принять… пусть с какими-то исправлениями… но не принять сегодня, мы упустим сезон, и подвергнем объект разрушительному воздействию грядущей зимы.

Вот как! Немного высокопарно. Но по существу.

Сергеич сошёл с трибуны, понимая, что многословие не спасёт ситуацию. Оставалось надеяться на разумное отношение членов Совета.

С полминуты над залом царствовала тишина. Чьё-то стыдливое покашливание в задних рядах не имело значения.

Председательствующий встал. Вопросительным взором прошёлся по залу дважды в каждую сторону.

– Кто-то хочет высказаться?

Похоже, никто не стремился взять на себя ответственность подводить итоги.

Михаил в переднем ряду вдруг почувствовал требовательный позыв чесаться. И вдобавок к неуместному зуду внезапно добавился ужасающий чих. Достав из кармана платок, Миша ткнулся в него носом и, выстрелив пару раз, ощутил спокойствие. Он встал и направился на трибуну.

– Как лицо, в должностные обязанности которого входит рассмотрение проектов и выдача обоснованного заключения, я хочу предложить в протокол такое решение: проект доработать с учётом существенных пожеланий, а до того – переработать документ, называемый Предмет охраны. Конечно, то, что сезон проходит, имеет значение, но не является основанием для вольной трактовки закона. Нарушать регламенты не резон. У меня всё!

 

Богдан держал свою голову с двух сторон, словно мяч. Ручищи его пальцами зарывались в шевелюру.

– Эх, барин, да сколько же спорить можно?! – инженерная смекалка Богдана боролась с упрямством Александра. – Крюки твои не вынесут эти паникадила. Они тонкие слишком, а чудище это на тысячу свечей весит, как… столько пудов картошки нет на полях!

– Ты выполняй, что тебе говорят. Эти паникадила сам владыко благословил. А ты – «чудище»!... – начальник передразнил спорщика.

– Да я не против их вешать, но крюки надо толще. Не выдержат же. На башку упадут… Ой, не приведи господь, – и Богдан трижды перекрестился испуганно, шлепая тихо губами в молитве поспешной.

– Толстые крюки, толстые брёвна… Один разор! Радеть надо за казну господскую. Рачительней быть.

Александр развернулся:

– Так. Слушай, народ. Берём вот это паникадило и тащим к подъёмным козлам.

Богдан было взял смотрителя за плечо, но тот отмахнулся раздражённо, готовый к драке буквально. Зыркнул в Богдана, даже и не в глаза, а так – в брюхо куда-то:

– Не лезь! Я тут главнее, значит, буду велеть, что делать.

Глеб, Авдей, Митрофан, да ещё холопов с полдюжины затолпились, ногами перебирая враскоряку, подводя руки под груз, извергая ворохами советы. Каждый знал лучше, как надо нести. От земли оторвали. Потащили.

Александр шествовал рядом. Шевелил суетливо пальцами из-под рукавов. Понукал работников без имён. Имена запоминать и не собирался. Много чести. Даже розмысла Богдана всегда называл просто «ты».

Донесли. Уложили ценный груз на заранее подостланные доски точно под сводом купола. По центру. Разогнули спины, покряхтели, рукавами показно обтирали лбы. Умаялись, мол!

Привязали канаты, перекинули концы через блоки, закреплённые на специальных стойках. Стойки крепили враспор с подкосами да поперечинами – целую крепость нагородили из брёвен, целый острог. Блоков установили по нескольку, чтоб получился полиспаст. Канат то в одну сторону петляет, то в другую, и тянуть легче.

Самый мелкий и лёгкий мужичонка, Савелий-глист, являя удаль, вскарабкался на леса, ухватив для подвески цепь. Ему предстояло крепить кольцо на цепи к крюкам, что были заведены в кладку.

По трём сторонам, напротив Савелия и по бокам, тоже ползли мужики. Кольца крепить полагалось синхронно. А как закрепят, так уж и ослаблять можно подъёмные канаты – повиснет паникадило в положенное ему место.

Потянули раз, потянули два… Дружно этак с праздничным, как всегда, задором. Крякали хором, зубы скалили с обуявшей радости. До барабана в средокрестии храм не так уж высок. Аршин на пятнадцать поднять паникадило, и хватит. И красота воцарится. Дед Захар стоял возле аналоя, запрокинув башку, устремив косматую бороду ввысь, и улыбался щербато. Радостно, не пойми отчего.

Богдан, насупившись, тёрся в притворе, грыз ноготь большого пальца и громко сопел. На Александра зла не было, только обида за несправедливость. Он дело своё добре знает, а этот только деньги считать обучен. Однако ж, он управляющий. И от ошибки бог только может его отвести.

– Не… – думается Богдану, – уедет сей прыщ – перевесим. Новые надо крюки. Но ведь кладку уже разбирать не станешь. Значит, придётся гнёзда чем-нибудь ковырять… Вот ведь случился на нашу голову! А оставить так не годится. Рухнет на головы прихожанам… Чур, чур… – и снова Богдан крестился. Много раз. Глаза воздевал к небу, молитву шептал. Шептал добросовестно, рьяно.

Конструкцию между тем закрепили. Монтажники послезали с лесов.

– Ну… – провозгласил Александр-воевода.

С достоинством гордой цапли, вышвыривая вперёд то одну ногу, то другую, прошествовал он в центр, разместился под паникадилом. Развернулся к толпе. Победитель! Сияющий лик торжества.

Паникадило позвякивало. Качание его было неровным. Одна из цепей начала провисать. Заскрежетал крюк в левом переднем парусе свода. Противно заныл металл. Крюк изо всех сил тужился удержать махину, прицепленную к нему. Ему тотчас ответил крюк, что напротив. Цепи других двух крюков натянулись, дрожа звеньями. Урчание напряжённых подвесов выросло в громкое нытьё. Ах! Соскочила цепь с самого слабого крюка. Он беспомощно звякнул, распрямившись в изнеможении. Цепь выстрелила в центр, извиваясь летучей змеёй, угодила в чугунный груз, закачавшийся в растерянности. Вторая цепь тоже вырвалась из инфантильной хватки тщедушного анкера. Паникадило заходило из стороны в сторону, явив собой гибнущий в волнах шторма корабль. Амплитуда росла.

Александр, поначалу оцепенев, потеряв способность не только командовать, но вообще издавать звуки, раскорячил конечности, рот открыл в удивлении. Пока под высоким сводом свершался демонический танец неодушевлённых предметов, пока с самого свода взирал на картину невозмутимый лик Пантократора, чиновник стоял столбом. Но когда оторвалась и третья цепь, он рванулся к... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

 

 

 

---

 

[1] Жадность (древнерусск.)

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в апреле 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: