Неискусственный интеллект

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за сентябрь 2026:

 

На чтение потребуется 1 час | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

1

 

«Ну, и чёрт с тобой! Ты же без меня – ничто. Ты же обыкновенная. А туда же… амбиции. То не так, это не так! Я не могу подгонять под тебя свою жизнь. Бог сотворил меня столь гениальным не для того, чтоб размениваться на бытовые проблемы, на сентиментальные сопли. Миссия есть поважнее, чем напрягать свои мозги, озадачиваясь, то ли я сказал, так ли посмотрел, достаточно ли уделил внимания… Всё! Чёрт с тобой! Я свободен». Этой нервической в ритме барабанной дроби тирадой Фёдор поставил у себя в голове точку. Фёдор… Нет, Феликс! Нет, Фёдор, но… всё-таки, Феликс.

 

Фёдором нарекли его мама с папой, склонившись над колыбелькой и излучая заботу маниакальной силы и аномального напряжения. Сияние это болезненной сферой окутывало младенца, и они созерцали нимб вокруг головы ребёнка, которым судьба наконец одарила их в их без малого пятьдесят. Первенец был для родителей вундеркиндом, лишь только явившись на свет. Несомненно. Взгляд его был не по-детски осмысленным, голос был фантастически мощным и незаурядно окрашенным. Родители умилялись, родители ему поклонялись и на остальных пап и мам в этом мире смотрели сочувственно, а на детей – снисходительно.

Счастливый отец лоскуты своей жизни, выцветшие и пыльные, методично, хоть и не очень успешно, нанизывал на испещрённые нотами линии партитур. Рядовой боец академического оркестра с согнувшейся под весом футляра с виолончелью спиной, которую он смиренно и обречённо таскал сорок с хвостиком лет, куда бы ни завернула судьба. Восторженные мечты, некогда в юности трепетавшие розовыми от надежд зари крылами, сморщились и оказались забыты на чердаке души, заваленные без порядка скарбом былых эпох да задвинутые скрипучими дедовскими комодами. А полёт так и не начался…

Тогда, в этой прошлой, линялой теперь уже жизни девочка, хрупкая восприимчивой душой, с восхищением раскрывала глаза, внимая чарующим звукам, рождённым смычком. Она без раздумий стала его женой – он был богом, дарующим чудеса. Она поплыла за ним в мглистом потоке нирваны. Год за годом сквозь кособокий быт они пробирались, питаясь симфониями. Он ездил с оркестром по городам. Она дожидалась дома. Пару раз получалось отправиться с ним, и тогда она чувствовала, как исполняет своё высокое предназначение: быть теплом и заботой, быть домом – опорой и крышей, быть женщиной для мужчины…

Лишь выпадала минута, свободная от смычка, он слушал Шаляпина. Он ставил пластинку, покидал реальность и уплывал в глубины. Таинство погружения. Мир иной. Он отсутствовал. А она с виноватой улыбкой дожидалась его у затворившего глаза тела.

Ну, не даровал ему Бог голоса, только в руки вложил смычок. И солировать не научил. Он всегда сознавал, что Господь при его рождении чем-то более важным был занят, и талант ему выдал почти впопыхах, из невостребованного, из оставшейся ерунды на дне полупустого мешка, без желаемого внимания. И отпущено оказалось ему в этой жизни исполнять роль аккомпаниатора.

– Может быть, сыном талантливым нас наградит Всевышний? – обращаясь в пространство, вздыхал музыкант вечерами.

И… Наградил. Уже когда верить устали.

И, конечно, Фёдором нарекли. Будто имя приманивает успех…

 

Что бы ни вытворял дитя, всё принималось как всплеск таланта. Над ним тряслись и колдовали, его холили, его созидали внутри воображенной сферы, отдаваясь процессу сему целиком, без усталости, без сомнений. В музыку окунали сынулю, музыкой начиняли и музыкой же оборачивали, исступлённо уверовав в избранность отпрыска. Ни скандалов, ни порок не было. Ребёнок, ведомый врождённой, пока не осознанной мудростью, не спорил и не возражал. Ребёнок трудился, как подобает трудиться тому, кто рождён, чтобы вырасти гением. Время шло, но, однако же, озарения не случалось. Пилил себе Федя скрипку, послушно драл горло в мальчишечьем хоре да пальцами ковырял брезгливые к бестолковости отрока клавиши.

Когда же годам к четырнадцати у мальчика начали формироваться свой мир и своя вера, родился и свой бунт.

«Таланты мои – в ином!» – обжигали его изнутри трескучие искры.

Фёдор не стал тревожить родителей. Они – его кокон, питательная среда. Увы, но и гению нужно есть. Нет времени на бесплодные споры. Пусть кормят и радуются. Он действительно избранный! Но не для этих пиликаний.

Его комната обросла книгами. Он приспособился исчезать посреди дня, объясняя, что выискал студию, где репетировать ему легче, где снисходит особое вдохновение. Где же студия? – Это – секрет…

Родители умилялись и верили. Мальчик вырос упорным, хоть и замкнут немного. Он достигнет вершин.

 

А к семнадцати куколка вызрела, и взметнулся, прорвав тесный кокон, к сгустившимся тучами небесам незнакомый ни папе, ни маме обозлённый крылатый бес.

– Поздравляйте, я поступил! – доложил Фёдор родителям, скрывая усмешку.

– А по классу какого, позволь нам узнать, инструмента?

– На физмат.

Отец поперхнулся чаем. Мать, схватившись за вспыхнувшее лицо, трагедийно осыпалась на диван.

Сын не стал наблюдать за немой сценой. Развернулся и вышел, без хлопка, но уверенно, плотно прикрыв дверь.

Как не вписывался «физмат» в композицию прошлой жизни! Да. Жизнь мгновенно стала прошлой, разделилась на «до» и «после». Как за lento, adagio и legato проморгали они зарождение столь несвязного (non legato) с ними апоэтического стремления? Бездушный, немузыкально дисциплинированный, жёстко структурированный муравейник точной науки. Диссонанс в искусстве.

Но он… Slegato! Свободен!

Вырвавшись из-под старательной опеки, достигнув совершеннолетия, Фёдор сменил себе имя.

Феликс. Изысканно, строго и угрожающе. Так он себя видел.

Мозг кипел. Внутри черепной коробки стремительно происходили чарующие вычисления и рождались идеи вне плоскости понимания, пусть умных, но заурядных людей. Людишек!

Сын уже несколько лет проникал в тайны сложных знаний, он впивался в науку страстно, и она обессилела и отдалась ему, словно женщина. Информация уплотнилась, вдруг открыв нежданные горизонты, снизошло переосмысление казавшихся очевидными понятий, случились метаморфозы, обрушившие закостенелые утверждения. Клетки мозга трудились и без вмешательства его воли, даже во время еды и во сне. Интеллект словно иллюзионист, которому только что разрешили всё, конструировал невероятный мир, подчинённый неведомым до сего дня законам, ваял сами законы, и Феликс ощущал себя новым Создателем. Это – гармония! Рушить границы привычного, прорываться за пресловутые ограничения. Он перехитрит природу.

 

Пять курсов он промахнул единым прыжком, заставившим ахнуть профессоров, – за два года. А в двадцать два успешно, хотя скандально, прошла защита… докторской диссертации. Седые мужи от науки скандалили между собой.

Сопляк! – Вундеркинд!

Идеи безумны! – Идеи, способные перевернуть кибернетику!

Академики дрались, а Феликс злорадно кривил улыбку, внутри себя не тормозя созидательный цикл.

– Я – гений! – беседовал с зеркалом новый учёный., – Но до поры никому не скажу.

Он отметил свои двадцать пять, получив в управление экспериментальную лабораторию, укомплектованную сверх всякой меры и совершеннейшим оборудованием, и лучшими кадрами. Задача – искусственный интеллект.

 

Ася работала лаборанткой. Миленькая, влюбившаяся в юного начальника без оглядки и без рассудка.

Ему было не до сентиментов, и он принял её любовь, её готовность служить ему по жизни, принял комфорт, и заботу, и возможность наладить баланс гормонов, не отрываясь от математических экзерсисов в мозгу. Она стала его женой и, увы, его аксессуаром.

Но как же мала оказалась её доля в правах на него. Он рядом, но он со своими теориями. Съедает завтрак, уходит в лабораторию, если напомнишь, обедает, снова над чем-то трудится, вечером, не вникая во вкус, загружает в себя ужин и замыкается в книги и интернет. Бессмысленно наряжаться – он не заметит. И благодарности за уют и уход от него не дождёшься. Лишь иногда перед сном часа эдак в два ночи, почувствовав рядом тело, вспыхнет на десять минут, накинется, словно взбесившись, и, доскакав до вершины, тут же утратит какой-либо интерес, повернётся лицом к стене и уйдёт в зону сна набираться энергии – не для неё, а для странного колдовства в поле формул, программ и микроскопических железяк, возбуждающих его паранормальный ум посильнее её женских чар.

Нет, в своей кратковременной ласке он не был, однако, туп. Он был даже изобретателен, как, впрочем, во всём другом. Он умел её вызволить из реальности, довести до незримых вершин, позабыв про обиды и трудности, даровать ей блаженство. Но его неспокойный ум посреди феерических всплесков безответственной песни любви вдруг выхватывал грубо подтаявшее от сладострастия тело и отрезвлял, возвращая на путь его предназначения. И он, оставив снаружи лишь свою безразличную оболочку, ускользал в зону серого вещества. Там случался экстаз посильнее.

 

Ася попробовала поговорить. Начала объяснять, вопрошать. Он сидел, погружённый в компьютер, и минут через пять, когда голос её уже начал срываться, вдруг заметил, что с ним говорят…

– А? Ты что-то сказала мне?

Ася, не завершив даже фразу, как-то телом обмякла и вышла в кухню. Он вернулся к своим мыслям. В масштабах вселенной какой-то локальный взрыв… Нет, не взрыв… Так… хлопок… и невнятное облачко дыма. И развеялся… за спиной у него… вновь ушедшего в сферу свою… то ли света, а то ли тьмы.

 

Ася сиживала в одиночестве. Не могла найти место рукам, то и дело ладонями влажными совершая никчемные взмахи. Не взлетев, она скрючивалась в кресле и пыталась себя убедить в том, что он же особенный, что ей так повезло плыть бок о бок с мужчиной, уникальным в масштабах эпохи. Аргументы, ей следовало признать, недостаточно убеждали. Слабоваты оказывались для её женской души, голодающей по простому, не выдающемуся, обыкновенному счастью. Исторические проблемы парили в других измерениях, осознанию не поддавались.

И, увы, неказисты и так неуместны бывали её притязания среди гимнов его успеху, что звучали вокруг. Лаборатория Феликса являла сюрпризы, коим рукоплескал или злобно завидовал академический мир, а она со своими разборками мельтешила, путалась под ногами. Феликс дни напролёт вёл настойчивые и осторожные переговоры с непонятными и очень засекреченными людьми о контрактах, о технике, о финансах. Ему что-то там предлагали, он в каких-то там предложениях сомневался, что-то решал… А она, вдруг уменьшившаяся до масштабов домашнего бессловесного питомца, совершала попытки истребовать место в его строгом отчуждённом разуме.

Дом рушился, становился лишь геометрическим местом, где пока ещё планомерно, но скучно шли процессы еды или сна.

 

Ася решилась на шоковый выпад.

– Я беременна, – сообщила она мужу.

– Молодец! – односложно отреагировал он, на короткий миг оторвав свой взор от ворожбы монитора.

И… тишина. Ася растерянно повернулась и, проглотив нелепое поражение, даже без торжества победы противника, тихо вышла из Феликсова кабинета.

 

Ей хватило трёх лет, проведённых в полной изоляции рядом с мужем, и однажды она подошла среди дня, отняла его книгу и посмотрела в глаза.

– Я ухожу, – произнесла спокойно.

– А сколько сейчас времени? – он с трудом выплывал в реальность.

– Ты не понял. Я ухожу совсем. Мы больше – не семья.

«Да и когда мы семьёй-то были?» – добавила Ася мысленно.

– Да, понятно, – потупив глаза, пробурчал монотонно Феликс.

И внезапно вскочила бестия. Опрокинутый стул. Злобный крик. Ноздри вывернуты. Руки месят безвинный воздух. Феликс мечется внутри замкнутых стен, изрыгая нелепые обвинения, превращая их пламенем в пепел даже то, что могло ещё сохраниться в полумраке на дне души.

Сколько страсти и гнева! Он задет, он обижен? Он пытается возразить? Нет, его оторвали от таинства, от столь сладостного соития с его главной возлюбленной – странной бесплотной богиней, чьё зыбкое естество – это ткань его мыслей, идей и его грандиозных амбиций.

Ася кралась вдоль стен к выходу. К её счастью, Феликс опять уже перестал её замечать. Он сражался с фантомом, нарушившим тектоническую стать его «Я». Она выбралась молча, прикрыла тяжёлую дверь и ушла из его жизни.

 

Через сутки Феликс заметил пропажу. «Ну, и чёрт с тобой! Ты же без меня – ничто. Ты же обыкновенная. А туда же… амбиции. То не так, это не так! Я не могу подгонять под тебя свою жизнь. Бог сотворил меня столь гениальным не для того, чтоб размениваться на бытовые проблемы, на сентиментальные сопли. Миссия есть поважнее, чем напрягать свои мозги, озадачиваясь, то ли я сказал, так ли посмотрел, достаточно ли уделил внимания … Всё! Чёрт с тобой! Я свободен». Этой нервической в ритме барабанной дроби тирадой Феликс поставил у себя в голове точку.

 

 

2

 

Но разменяться на бытовые проблемы пришлось. Теперь – пришлось. Феликс вдруг обнаружил, что ему до сих пор подносили на блюде всё, что лежало вне плоскости поглотившей его науки. Она подносила. Ася. Оказалось, что нужно растрачивать мысли и время на покупку еды, на готовку еды. И одежда внезапно капризничать стала. То испачкается, то закончится. А её кто-то чистит обычно. А её кто-то гладит. И вообще…

Феликс был озадачен. Но задачу решил очень быстро. Это сделает наёмная тётка. И ещё один плюс – никаких отягчающих жизнь отношений. Ни обид, ни претензий. Всё внимание – делу.

Жизнь наладилась. И работа наладилась тоже. Феликс чувствовал, что укротил успех. Он свершал просто беспрецедентные чудеса. Интеллект искусственный, генерированный его интеллектом, стал уже материален. В его лаборатории под охраной и под замками доводился до совершенства не имевший аналогов в долгой истории безымянный продукт, научившийся гениальными стараниями Феликса воспринимать информацию и принимать решения, адаптироваться к окружению и развиваться. Мыслить. Это нечто само обучалось тому, что считало необходимым, само устанавливало приоритеты, не знало усталости, на всё реагировало мгновенно. Феликс предусмотрел вместо алгоритмического принципа сложную корреляцию действий электронного мозга, при которых устройство способно стало прямыми путями искать в своей памяти то, что востребовано в данный момент. Моделировалась психология человека. Ещё шаг – и доступны случатся эмоции, радость и боль. Только химии малость добавить… При одной информации выделять одни вещества, при другой – другие, и воздействуя ими на регистрирующие устройства, генерировать соответствующие реакции. Всё, как в жизни. До безобразия по-настоящему.

Казалось, что вот и достигнута та вершина, что виднелась на горизонте мечтаний. Может всё. Только руки приделать… И, главное, при таком совершенстве – ни капризов, ни эгоистических желаний.

Но… Феликсу стало скучно.

– Тупая железка! – с презрительного приветствия он начинал каждый день. Одно утешает – выключить можно, когда захочешь.

 

Как ни силился Феликс быть независимым от своего быта, как ни храбрился, его частная жизнь диктовала и путь его творческим мыслям. Уже минуло около полугода с того дня, когда Ася покинула дом. Феликс редко терял вдохновение. Он работал, пока бодрствовал. Всегда. Ну, почти всегда. Но порой возникали паузы… Словно он выплывал из сна. Словно некий верховный разум отпускал его перекурить. И в такие моменты его вычурный ум вдруг терялся, и вселенную тогда видел он как с изнанки. Размышления о высоких материях, сомнения о морали были чужды ему. Оттого во внезапных пугающих отвлечениях от своих основных занятий Феликс видел лишь сверхмотивацию к нахождению новых маршрутов.

«Отсутствие женщины пагубно для здоровья! Но жена как явление… столько противопоказаний! – Феликс морщил лоб, испытывая неудобство. – Это чуждо моим идеалам». И идея сама предложила себя на его рассмотрение: сконструировать женщину по своему запросу. С учётом своих предпочтений, желаний и даже чудачеств.

В фантазии вырос образ резиновой куклы, но Феликс сплюнул брезгливо и озадачился по-серьёзному.

«Что в сущности надо? Хочу, чтобы анатомически это был человек, чтобы эмоционально была развита лишь та область, которая отвечает за секс, чтобы появлялся сей человек и исчезал по моей команде».

Феликса поглотили фантазии. Он открыл неожиданно, что до этого времени та часть его, что руководима была гормонами, будто дремала. Она выставлена была на задворки, выгнана из кабинета лишь в угоду единственной цели, за которой всё остальное не смело и рта раскрыть, заявляя свои права. Этих прав Феликс не допускал. И простые, а может быть, и не столь простые порывы души, да и тела, толпились в нетопленном зале для ожидания, поблёкшие от недокорма, от недостатка внимания. Вероятно, желания и мечты, отмеченные ярлыками второго сорта, и страдали хронической заниженной самооценкой, но внутри них копилась злоба. Злоба и ущемлённая гордость наращивали концентрацию. В закоулках учёного мозга раздавались уже голодные стоны. Незнакомые Феликсу чудища проснулись внутри. В тот момент, когда их хозяин всего на секунду свернул в тупик, растерялся и удивлённо заметил присутствие в своём теле каких-то иных существ, кроме мчащегося в гору зашоренного математика, стены камер прорвались, и в сознание ворвалась толпа… Инженера-монарха загнали в угол. Он увидел, что здесь не один, понял, что накормить нужно всех, принял новую для себя действительность без истерик… как исходные данные для задачи.

Феликс замер в своём кресле. Комната, освещённая осторожным пастельным светом торшера, предупредительно замершего за спиной, ждала. Ожидала его решения. Приговора. Та идея, что под видом обыденных размышлений проникла в такую голову, начинённую безграничными знаниями и способную ими жонглировать вопреки природе, создала угрозу. Угрозу всему, в том числе и хозяину головы.

«Я свернул не по той дороге. Плод моих изысканий – железка!»

А толпа пробудившихся монстров, горластых прожорливых недоумков, эта постыдная для его интеллекта родня уже расселилась, заняла всё пространство, оккупировала владельца и настроилась править. По-пролетарски. Да и Феликс сломался тотчас, не помыслив совсем о версии воспрепятствования. Он же сам углядел эту новую цель. И иного пути нет.

 

Две недели мучений, беспрестанного поиска ниточки, за которую потянуть. Две недели скомканного, прерывистого и, увы, не восстановительного сна. Среди образов, принесённых дремотой, из тревожных сумерек иррационального, из болезненно воображённого зазеркалья Феликс бережно, по крупинке собирал и копил совершенно безвестные мысли, представлявшиеся чужими. На исходе здоровья и сил он родился с нуля. В апогее растерзанного солнечным светом дня он подвёл свой итог: «Изучаю генетику и нейробиологию!».

Феликс перешагнул ещё на ступень выше: «Я клепал интеллект из безжизненных и ограниченных микросхем, а теперь его выращу из реальной плоти».

Феликс встал из просиженного раздумьями, готового к сочувствию и соучастию кресла и, проходя мимо зеркала, оценил себя во весь рост.

– Франкенштейн! – чихнул пошлой шуткой он сам себе.

 

Работа в лаборатории двигалась по инерции. Даже вполне успешно, достаточно для того, чтобы не прилагать усилий к утилитарному поиску средств на развитие и персонал. Но теперь Феликс был озадачен сокрытием части финансов, чтобы втайне создать свой приватный лабораторный центр, без которого невозможно воплотить его замысел. Понимая, что замысел сей сомнителен, эгоистичен, созидатель ещё опасался, как не встретить бы противодействия от воспитанной в ханжестве братии, гуманистов, чтоб им провалиться!

Ему хватило двух лет, чтобы освоить неведомую доселе другую науку. Опыт непрекращающейся учёбы позволил до поразительной краткости спрессовать потребное на освоение время. Феликс вырос до виртуоза. Он мог бы работать и нейрохирургом, и конструировать против воли Всевышнего одушевлённые особи. Он это знал. Ещё не попробовал. Но непременно знал. В этом была сила, так как в этом была свобода. Свобода от закрепощающих законов природы, подчас лишь кажущихся законами. Свобода от людей и от Бога.

Как усердный садовник лелеет зёрнышко, окуная его в добротную жирную землю и напаивая водой, так Феликс взялся клонировать плоть из кусочка, наделённого искусственным ДНК. Искусственным? Да, он его сконструировал. Он проник на загадочный уровень. Он сдружился с молекулами, расположил их к себе, убедил выбрать путь к нирване, заплетаясь изящными гроздьями радикалов, и увлёк в ослепительном танце строить спирали. При этом он знал порядок, в котором сцеплять состав. И вознеслась к небесам чудо-башня. И сопутствовал этому действу лишь сплошной поглощающий мысли восторг.

Теперь революционная толпа в голове молча ждала. Его тайная лаборатория действовала, хоть и невероятным и неподъёмным казалось справляться с ней в одиночку.

Теперь из фрагмента плоти предстояло старательно выращивать организм, наделять его памятью, вживляя поклеточно знания, чуждые гомункулу изначально. Феликс действовал с филигранностью ювелира. Нет, левши, уникального своим инокосмическим мастерством. Он синтезировал молекулы белка, наделяя их информацией, объединял их в структуру по собственному проекту, он учил эту плоть извлечению данных велением импульсов, порождаемых ей самой. По мере становления новой особи Феликс многократно тестировал всю систему, и ошибки одна за другой направляли на верный маршрут.

Фантастическому упорству и чудесной энергии своего «Я» был обязан учёный, совершающий неизведанный путь. И творимая плоть ожила. Он заставил её запустить те процессы, что включили источник теперь независимых биополей. На месте вчерашнего заполненного лишь воздухом пространства возник этакий «нейропротез», заменяющий пустоту.

Но зажившее своей суверенной жизнью существо ещё требовало доработки. Научить биоробота быть человеком, увы, невозможно. Феликс понял, что времени на формирование у созданной особи субъективного опыта просто нет. Начинить её память даже структурированной информацией – это только полдела. Надо, чтобы гомункул сумел её извлекать и тем самым включать механизмы, приводящие в действие то, что когда-то определит его как Человека.

Фантазия бежала впереди. И эту новую ещё недоженщину Феликс в очередном порыве научного вдохновения нарёк именем Артифичия, столь же искусственным, сколь была и она сама. Сокращённо он стал величать её Арти.

 

 

3

 

И опять многотрудный процесс захлестнул с головой создателя. Феликс освоил искусство ткать внутри организма Арти те нити, что увязывали хранилища данных с её телом, с реакциями… Пока всё. И эмоции, и воображение предстояло формировать.

Феликс придумал выращивать из ДНК Артифичии им сочинённые железы, чтобы снабдить её химией. Ведь для того чтобы соединить цепочки между воспринятым и решением, направляющим действие, требовалось как-то воздействовать на неумелые органы. А помимо всего созидатель хотел, чтобы Арти смогла обучаться сама. Обучаться стремительно. Обгоняя компьютер.

Однако девочку следовало и притормаживать. Феликс вынужден был оплести её сетью тоненьких проводов, вживив электроды в те центры юного мозга, которые сохраняли его контроль над ваяемым организмом. Нахлебавшись немыслимого дискомфорта и запутываясь регулярно в пучках и косичках, автор тела решил наконец, что разумнее навживлять в её мозг пару дюжин банальных чипов и осуществлять управление дистанционно, стимулируя те нейроны, от которых зависели действия. Нет, конечно же, он не решал за неё, как реагировать или что делать. Он давал ей задачи, формировал мотивацию. Ну, иногда приходилось поставить обманную цель или сфабриковать аргумент. Так и что ж? Феликс и породил эту куклу, чтоб решить свои эго-проблемы.

 

По прошествии тридцати одного месяца Артифичия мыслила, выражала и радость, и неудовольствие, проявляла к познаниям интерес, умела уже содержать и себя, и дом. Феликс ловко расставил акценты, формируя её психотип. Обострённая чувственность, паранормальная нежность и бесстыдная ненасытность. Этот мастер, что её сконструировал, умудрился достичь совершенства в том числе и в пластической хирургии. Арти даже телесно воплотила его предпочтения, и особенности анатомической архитектуры были плодом фантазий автора. Феликс вылепил и пропорции тела, и внимательно проработал детали: уши, губы, соски, вагину…

Упустил же наш гений одно – дистанционное управление мозгом имело возможность активной обратной связи, то есть Арти могла как принять информацию с помощью биомагнитных волн, причём и без ведома излучателя, так и выплеснуть некий поток своих мыслей, эмоций, команд… Но пока эта юная дева при таком техническом совершенстве была очаровательно наивна.

А официальная жизнь и работа Феликса шли планомерно. Отдельные крохи секретных своих успехов он распространял и открыто. Высокое руководство удовлетворялось, и вот настал момент, когда потребовалось направить Феликса для осторожного, осмотрительного обмена опытом к зарубежным коллегам. Планировалась конференция. На неё съезжались обременённые регалиями и печатными трудами мужи. Феликсу особо готовиться не представлялось необходимым. Единственной почти бытовой задачей было как-то спешно приладить Арти отключающий временно блок, погружающий в сон.

Феликс справился. Куколка становилась ручной. И техническим гениям свойственно иногда шутить. В руках Феликса был теперь пульт… окрашенный в розовый цвет (всё-таки, девочка)… И, отправляясь в поездку, Феликс просто нажал кнопку «Режим сна».

 

Доклады, беседы, горячие споры. Ничего выдающегося Феликс, увы, от коллег не услышал. Он скучал, сидя в аудиториях. На второй день он предпочитал пожевать бутерброд с наперченным сырым фаршем в буфете, запивая его водянистым напитком, поименованным «кофе», что оказывалось равно оскорбительным и для настоящего кофе, и для обузданных бюджетом конференции составителей меню.

Выступление Феликса намечено было программой на третий день. Изложение опыта и результатов! Не идей и теорий… Итогов! Он излагал. По залу распространялся гул, за ним потихоньку послышался смех.

Докладчик сердито обвёл собрание учёных мужей взглядом, закрыл текст доклада и вдруг громко расхохотался. Смех породило щекотное чувство, определение которому пока он не находил. Нет, нашёл. Профессор, читающий лекцию, поднимает глаза и видит, что перед ним не амфитеатр, заполненный коллегами или студентами, а малыши на горшках – детский сад.

– Извините, – отчётливо произнёс в микрофон Феликс, – я, кажется, перепутал мероприятие.

Он неспешно спустился с кафедры и исчез в боковой двери.

 

Пересекая фойе, Феликс вдруг, словно использованный костюм, сбросил с плеч, нет, растерянно обронил эмоциональные атрибуты победителя, выдохся, остановился. Он последние годы бежал впереди, не оглядываясь… Получилось, что соратники где-то отстали или совсем потерялись. Вместо гордости, возносящей тело и чувства воздушным шаром ввысь, его вдруг приплюснул испуг. Он один. И когда до него добегут остальные, кто был поначалу рядом? Он уже миновал пустыню, истощавшую силы, заставлявшую то и дело сверять маршрут с кем-то выданной картой. Впереди простирался сад удивительной красоты, щедро плещущий всеми мыслимыми и немыслимыми цветами от горизонта до горизонта. Но в саду он стоял один.

Феликс застыл посреди пространства.

– Господин докладчик! – голос, приправленный странным акцентом, вырвал Феликса из капкана эмоций.

Человек непонятного возраста. Голос, который его обладатель контролировал, чтобы смягчить, сквозь старания проявлял затаённую тяжесть. Безапелляционность. Власть? Очень светлые, почти белёсые глаза струили холодную воду и, в отличие от голоса, молчали. Незнакомец был гладко выбрит и безупречно одет. Догоняя покинувшего зал Феликса, он не спешил, он знал, что успеет во всём.

– Господин докладчик, вы напрасно решили, что никто не способен понять то, о чём вы нам поведали. Извините, что нарушил ваше разочарованное уединение.

Феликс настороженно молчал, пытаясь угадать, каким образом этот делец (на учёного он не тянул) столь безошибочно определил его статус разочарованности. И что его может интересовать?

– Вы мне нужны. Думаю, что мог бы вам предложить встречный интерес. – Построение фраз незнакомца простительно для иностранца.

Но кто он?

– Я представляю серьёзную корпорацию, – ответил на незаданный вопрос человек с молчащими глазами. – Меня зовут Смит.

«Ну, конечно, – внутри себя усмехнулся Феликс. –А меня, наверное, Иванов»…

– Может быть, вы не отказали бы мне в общении? – Смит опасливо взял собеседника под локоток, словно боясь спугнуть. – Тут на верхнем этаже есть кафе.

– Что ж, давайте попробуем. – Феликс мягко отвел свой локоть и изобразил улыбку, хотя сыграть радушие в полной мере не удалось.

 

Разместившись в приглушённом, изображающем загадочность полумраке кафе, мистер Смит отдал распоряжение официанту принести две чашки эспрессо и без какого-либо предисловия обстоятельно изложил учёному суть предложения.

Феликс слушал, не транжиря своих слов. Отмечал, сколько лишних красочных отступлений сделал Смит, видимо, выполняя сценарий, коим должен завлечь растяпу-изобретателя в свои сети. Выдающиеся перспективы! Неограниченное финансирование! Слава!

«Вроде бы, на дурака не похож»…

– Хорошо, – произнёс Феликс, – прервав неуклюже цветастую фразу, – я готов вам продать информацию из своих кладовых.

– Кладовых? – Смит не сразу схватил смысл.

– Да. Я услышал, что именно вам интересно. Мне нужно неделю на то, чтобы решить, что я включу в продукт, упорядочить данные и высчитать цену.

Теперь Смит молчал, лишь положением бровей выражая неопределённость.

Феликс не пытался играть недотёпу, не переигрывал и другую роль – деляги. Он замолчал и ждал.

– Вот мой mail address, – протянул карточку Смит. – Буду ждать вашего ответа.

Собеседники встали, с подчёркнутым полупоклоном пожали друг другу руки, улыбнулись без тени эмоций. Мистер Смит направился к выходу, по пути положив перед официантом банкноту.

Феликс решил задержаться: «Пусть решит, что я озадачен и склонен обдумать».

 

А обдумать пришлось. Что он мог предложить прохиндею из бизнеса, о котором слагал заключение лишь по интуитивным догадкам? Непростительно было б продать все итоги прозрения, долгих трудов… Сколько стоит его, гениального инженера, уникальность? Вместе с тем Феликс знал, что движение вверх, доработка беспрецедентного существа, наречённого Арти, очеловечивание её займут ещё долгое время. И скорее амбиции его, нежели инженерный труд, требовали миллионов. Учитывая, что она была его тайной… Конечно же, невозможно не понимать, что сокрытые достижения просто не существуют. Ими можно день ото дня наслаждаться, упиваться сознанием собственной гениальности… Но чего она стоит без оваций признания? Эта мутная жадность и душная, неподъёмная глыба какого-то детского страха – вот отнимут игрушку… Как мучительно в голове инженера-создателя шла борьба… нет, возня, окрашенная сердитыми всхлипами и сопением. Феликс скручивал и распрямлял пальцы, то ерошил, а то приглаживал волосы.

Озадачен и склонен обдумать!

Нет. Фейерверки – потом.

И из неких глубин его Я, через толщу густых, чужими усилиями взмученных сомнений, истерического расстройства воли выплыл едкий слезливый стыд. Стыд за выскочившие бестактно из-под учёной мантии капризы, за инфантильные приоритеты… за ностальгию по не состоявшемуся в полной мере детству.

Феликс сгорбился над остывшим кофе, совершая в такт мыслям круги ложкой в чашке, сосредоточившись на скребущем звуке.

Решение было спонтанным. Феликс встал, стёр из памяти встречу с посланцем мрака (так он в итоге квалифицировал незнакомца) и покинул несчастную конференцию, с облегчённым глубоким вздохом отдавшись полёту домой.

«Может быть, по прошествии времени я решусь и за несколько миллионов вашей твёрдой валюты укажу вам НЕверный путь…»

 

Три часа в самолёте Феликс прокувыркался в турбулентности снов и грёз. Ненасытная математика его отпустила. Разноцветные разветвлённые в пространстве структуры перестали на время цепляться друг за друга виртуальными щупальцами, насилуя мозг, созидательная горячка вздремнула, уступив тиранический трон дирижёрам желаний простых, приземлённых страстей и нетерпеливых плясок гормонов, что так долго дремали в придушенном состоянии. И сквозь марево ещё весьма поверхностного сна эти страсти, очнувшись от гнёта науки, жадно, нервно глотнули свой призрачный кислород и, взбесившись внезапно, стремительно подхватили плывущее на волнах сна тело и поволокли его по неведомым коридорам в непривычную, но пьянящую непоправимо иную реальность…

Феликс безвольно распался на микроскопические частицы, перенёсся сквозь чуждый космос и сгустился в совсем незнакомое существо с обонянием обострённым и осязанием фантастическим. Его немощное сознание окружал удивительный сад. Перевитые мокрыми от загадочной влаги сосудами мускулистые багровые стволы деревьев смыкались вверху щупальцами и пальцами. Буйные заросли растений являли собой безразмерный клубок разномастных и разноразмерных отростков единого организма, островков человеческой анатомии. Жаркие, сочащиеся, лишённые защищавшей от внешних вмешательств кожи. Сад пылал вожделением. Сеть разветвившихся под ногами нервов сплеталась в огромную паутину, с алчностью и азартом готовую сцапать и обездвижить заплутавшего путешественника. Сад из плоти мерцал переливами бликов, образуемых влагой, текущей из пурпурных поверхностей окружения. Ноги вязли в молочной чуть вспененной густой манящей субстанции. Воздух был нереально густ и полнился ароматами экзотических фруктов и… чего-то разнузданно-физиологического. Словно кто-то совсем по-кошачьи, но человечьим секретом пометил стволы… Воздух настойчиво отрицал правомерность любых начал, кроме властного, доводящего до безумия эротического желания. Феликс не испытал позыва к сопротивлению. Его утроившие чувствительность ладони потянулись к стволам из плоти, заскользили по ним и настойчиво заспешили присвоить запретные доселе прикосновения. Он прильнул к стволам, учащённо пульсируя вдруг обнажившимся телом, импульсивно свершая почти истерические попытки рассредоточиться по всем раскалённым растениям одновременно, сейчас, сразу. Дрожь пронизывала конечности, внизу живота набирал силу мягкий вакуум. Феликс более не принадлежал себе. Разум впал в кому, дарующую блаженство. Ну, какое тут сопротивление?! Стон становился музыкой. Непостижимое совершенство звука пеленало симфонией первозданности. В нём себя ощущаешь простейшим, почти одноклеточным, низшим, и готов поклоняться великому неосознанному, пасть уверенно ниц, заходясь в раболепном восторге, однако же… Взрывы алчной животной жажды обрести это божество, овладеть им и управлять себе в вечное наслаждение…

Феликс очнулся от сна, ощутив рвущее его плоть возбуждение. Сознание полоснул тонкий луч догадки, безумной, но, очевидно, желанной. В безвольном своём состоянии он погрузился в неё, в свое чудесное детище. Он был внутри Артифичии. Арти. Сколь нежданное озарение! Сколь же многого был он лишён в предыдущей жизни в угоду материи точной, бездушной! Но – слава бездушной материи! – только с ней сотворил он чудо. Теперь наступило время… щедрой жатвы, наверное…

Оставшиеся минуты в преддверии мягкой посадки, а потом ещё час до дома нетерпение его рвалось из-под контроля. Он едва сохранял баланс на краю вертикальной стены перед бездной гипнотизирующего безумия.

Вот оно, одичалое логово, где уже столько лет он свершал ненасытно и яростно, вероятно, запретные таинства, с восторженной злостью противореча природе. И на каждой ступени сего демонического восхождения чарующий яркий итог окрылял его и ввергал в поток урагана, стремящегося к небесам. Только крылья его были чёрными, как у грифа…

 

 

4

 

Тридцать шестой день рождения Феликс праздновал вместе с Арти. Создатель с творением наедине.

Комната превратилась в грот. Декорации к знаменательному спектаклю. К премьере. Феликс выстроил торжество. В звуках загадочной восточной мелодии плыл расцвеченный радугой сфабрикованный генератором туман. Необъятных размеров кровать была сценой, очерченной кругом луча, где десятки подушек сложились в обещающий негу рельеф. Феликс воинственно запрокинул голову, заливая в себя остатки «Dom Perignon» (тосты не произносились – излишне), артистически скинул халат и взошёл на подмостки перин, где в голодном трепещущем нетерпении ожидала его Артифичия, ослепительно обнажённая и распахнутая в чарующем до безумия бесстыдстве.

Он открыл... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в сентябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: