Воинствующий пацифист

(маленькая печальная повесть)

Прошла неделя.

К семи утра я прибегал на работу. Кормил детей завтраком, потом отводил в музыкальный зал. Пока они занимались, писал или читал, но чаще спал. После занятий, я вёл детей гулять.

В первый день я попытался научить их играть в футбол. Но, получив удар мячом в морду, который искрошил сигарету у меня в зубах и обжёг губы, я решил, что детишки как-нибудь проживут и без футбола. После прогулки кормил их обедом, укладывал спать, читал вслух книжки. Выносил горшки. К счастью, ими пользовались не все.

Вечером, когда детей забирали домой, я бежал на двор убирать мусор. Я так лихо махал метлой, что прохожие останавливались посмотреть.

Однажды, за этим занятием меня увидел старый приятель. Помню, в детстве мы воровали газеты из почтовых ящиков и пытались продавать их на улице. Газеты никто не покупал. Но всё равно я чувствовал себя персонажем из времён НЭПа.

Теперь я стал молодым писателем, одним из тысяч. Бедным и никому не известным. Мой приятель окончил военное училище, получил звание лейтенанта. Вот и сейчас он перелезал через забор прямо в кителе.

Я положил метлу и с важным видом закурил.

– Как же низко ты опустился, – сказал приятель мрачно. Звали его Сева. Он был небрит, и весь всклокочен, словно продирался головой сквозь кусты. И фуражки почему-то не было.

– А ты высоко взлетел? – спросил я.

На шевроне его кителя имелась непонятная мне надпись: «Космические войска».

Сева вздохнул, запустил руку в штаны и вытащил бутыль.

– Пойдем в кусты…

Ну вот, опять с работы выгонят. А только начал к горшкам привыкать. Правда, тут я вспомнил, что завтра у меня выходной.

– Здесь беседка есть.

Мы сели в беседку. По очереди прикладывались к бутылке. Несколько раз Сева собирался заплакать, и даже начинал морщить лицо и опускать голову, но вдруг вздрагивал, смотрел по сторонам мутными глазами и впивался губами в стеклянное горлышко.

– Нет, – сказал он неожиданно.

– Чего? – не понял я.

– Ну как ты мог дойти до этого? – Сева кивнул на метлу. – Я хотя бы офицер…

Мне в голову пришла интересная мысль.

– Подожди, я сейчас.

– Ты куда? Здесь хватит…

Сева помахал бутылкой.

Я вбежал в садик, долго рылся в сумке, нашёл несколько исписанных листков. Мой последний рассказ. Я написал его сегодня во время тихого часа.

Когда я вернулся в беседку, Сева тяжело чихал.

– Вот, смотри! – Я протянул ему листки.

– А? А, спасибо…

Он смял листки, утробно в них высморкался и запихал в карман.

Ну вот! Никто меня не хочет читать. Что за жизнь?

Я обиженно развернулся и хотел уйти, но Сева подал жалобный голос:

– Стой. А я?

Плюнув, я взвалил его на себя и потащил домой. Хорошо хоть, жил он в соседней парадной.

У квартиры он вдруг проснулся, взбрыкнул:

– Фуражка где? Ну, суки, на ходу подмётки режут…

И тут же снова обмяк, обхватил меня за шею. Я позвонился в дверь. Открыла его мама, молча приняла тело сына с рук на руки и, так же молча, закрыла дверь у меня перед носом.

Мне пришлось возвращаться в садик за сумкой.

Сторож расхаживал по коридору с бутылкой портвейна в руке.

– Вот кто со мной выпьет, – обрадовался он.

Господи! Когда же всё это закончится? Пора подшиваться!

– Борисыч, как твоя фамилия? – спросил я.

– Сергеев. А чего?

Ну, Слава Богу!

– Ничего, дверь закрой. А то украдут.

– Чего?

– Чего, чего, тебя…

– Кому я на хрен нужен! – загрустил вдруг сторож.

Вернувшись домой, я позвонил Ромычу.

– Повесть ещё не читал, – сказал он вяло.

– Можешь вообще не читать, – обиделся я. – Ты думаешь, я только поэтому звоню?

– А разве нет? – удивился он.