Принцип равновесия, или Дубль два

 

 

 

Больничная палата представляла собой комнату метров тридцати с высоким, покрытым потрескавшейся побелкой потолком и двумя узкими окнами, в которые равнодушно заглядывало низкое серое ленинградское небо, поплёвывавшее на стёкла мокрым снегом. Одна из ламп дневного света моргала и потрескивала.

Мама сидела на своей койке, опираясь спиной на прислонённую к стене подушку. Седые, плохо расчёсанные волосы обрамляли исхудавшее лицо, измученный взгляд устремлён сквозь стёкла очков в серебристой проволочной оправе на небо за окном. Помолчав, она вдруг встрепенулась:

– Ой, да ладно, Павлик, что мы всё обо мне? Расскажи-ка, как у тебя-то дела? – мать наклонилась вперёд и погладила его по плечу.

Павел, в накинутом на плечи белом халате, сидел на единственном в палате стуле, старясь оказаться одновременно спиной ко всем маминым соседкам – слишком больно было смотреть на немощь, боль и заброшенность.

– Всё хорошо, мама. Через неделю расширенный семинар, а там уже недолго и до защиты.

– Ой, дай Бог, дай Бог! Вот папка бы был счастлив. Сын – учёный! Вот бы он радовался! Ох-ох-ох! – тяжело вздохнула она, зябко запахнув ворот выцветшего, линялого больничного халата.

 

Она помолчала, потом опять вздохнула, мысль её метнулась от воспоминания о муже к воспоминанию о профессорской старой огромной квартире в центре города:

– Вот беда-то! Как же это я поторопилась!

– Ты о чём, мам? – удивился Павел.

– Да всё о папкиной квартире последнее время думаю. Поторопилась же её разменять. Хотелось-то, как лучше, чтобы не мешаться вам с Верой, а вышло-то вон как. Как говорится, знать бы, где упадёшь, соломки бы и подстелила бы.

– Что – получилось? Всё образуется, будешь жить…

– Недолго осталось, а квартирка-то моя новая государству-то и отойдёт. Вот беда-то! Не поторопилась, была бы у вас с Верой большая папкина квартира.

– Мама, не говори глупости! Вылечишься, всё будет хорошо, будем к тебе в гости ездить. Вот найду деньги на лекарство!

– Да откуда ж!? – но Павел заметил промелькнувшую в маминых глазах отчаянно слабую надежду. – Мне ж Семёнович-то сказал, сколько они стоят. У нас таких деньжищ в жизни не было, даже, когда папка был жив, – надежда растворилась в набежавшей в углу глаза непрошенной слезе.

– Найду! – он говорил уверенно, то ли пытаясь убедить в этом мать, то ли себя.

 

Только сегодня, перед тем как зайти в палату, он говорил с Семёновичем (Сергеем Семёновичем) – молодым, но, как все вокруг говорили, подающим огромные надежды маминым лечащим врачом. Тот опять напомнил, что до отъезда его друзей на какой-то там симпозиум осталось меньше месяца. Вся надежда была на них: они могут купить во Франции и привезти это замысловатое лекарство, без которого никакой надежды на мамино выздоровление не осталось. Здесь, в Союзе, такого лекарства не найдёшь.

Но деньги! Какие огромные деньги!

Долгими бессонными ночами Павел перебирал все возможные, да и невозможныё варианты: у кого занять, что продать, но где там – так и половины суммы не наберёшь!

 

– Как у Верочки дела? – перебила его мысли мама.

– Хорошо всё, здорова, работа нравится.

– Работа, работа! – ворчливо повторила мама. – Всё работа, а маленького когда? Так и не суждено мне внучка повидать, так и не успею… – она замолчала, опять отвернувшись к окну.

– Мама, опять ты! – Павел поморщился от напоминания о болезненной для него теме. – Семёнович же говорил, что шансы большие, что нельзя отчаиваться.

– Помню, помню. Это я так, устала, видать. Тебе-то не пора?

– Скоро пойду. Сегодня вечером ещё в институт надо. Там вечернее время у меня на ВЦ.

– Ну, так и иди, а то отдохнуть не успеешь.