Картошка с укропом, с цибулею, хиба не

Ташкент, звезда востока! Они приехали туда рано утром. Проливной дождь, а их выгоняют на перрон, ведут на другой, отдалённый путь, и начинают рассаживать по уже почти наполненным вагонам, совсем другого длиннющего эшелона. Киру с дитём и ещё нескольких сажают в четвёртый вагон. Тоже заполненный беженцами, солдатами-инвалидами и, почему-то, интеллигентного вида мужчинами средних лет. Зато здесь женщине с ребёнком сразу же уступают нижнюю полку и поят чаем. Генку угостили сухариком и яблоком. Всех вновь прибывших записывают, а листок относят кому-то. Не так всё и плохо, наверное, скоро поедем? Поедем? Да что вы, милые, только вас и ждали. Мы тут живём, а не едем. Сколько? Да по-разному, некоторые и вторую неделю.

Вот так номер! Приехали, называется. Как же так, эвакуация ведь, пусть отправят, в Сибирь или на Урал. Надо идти к начальству, пусть распределяют. Ну-ну, попробуй, выйди, далеко ли уйдёшь? Действительно, рядом прохаживаются часовые, явно не для праздной прогулки.

Ташкент в то время был столицей не только Узбекской ССР, но и беженцев, киношно-театральных деятелей и проходимцев всех мастей. И без того густозаселённый город вобрал в себя столь огромное количество народа, что жить в вагонах было большим везением. Каждый жилой и не очень метр здесь уплотнялся в несколько раз. Довоенные жители составляли лишь десять процентов от общего числа населения. Все остальное – варяги. Даже местным бородатым евреям-ортодоксам, какой-то там особой их ветви, пришлось отдать три четверти своего древнего квартала. А ведь они жили здесь, как утверждали узбеки, ещё до первобытных людей. И никто не осмеливался их потеснить. Ничего, в такое время и они подвинутся. Вся страна двигается и сжимается, уступая ненасытному врагу очередную территорию.

Разве здесь, в этом бедламе, можно разобраться? Например, скоренько отправить эшелон с эвакуируемыми, ну, скажем, в Красноярск? Всех надо переписать, проверить, проявить, как её, бдительность. Договориться с Красноярском, с железной дорогой, с кем-то ещё. Вот и стоят эшелоны с народом неделями. Зато кормят. Да, действительно, Ташкент, высасывая последние соки со всей Средней Азии, выдавал паёк, учтённым и всё прибывающим беженцам. Только ведь надо сначала учесть.

Кире опять повезло, «уже» на десятый день: почти полностью население четвёртого вагона, за исключением этих интеллигентов из какого-то Астраханского института, посадили в другой состав и отправили.

Куда? Ну, договорились ведь уже, в Красноярск. Большинству было абсолютно всё равно, куда. Им одинаково чужой была вся территория, которую они видели раньше только на школьной карте. А теперь они едут туда жить. Ну, ненадолго, конечно, только переждать войну. Впрочем, как получится, разве можно сейчас строить хоть какие-то планы?

Кире и её мальчику досталась вторая полка, неплохо. Генка очень быстро научился самостоятельно залазить туда, наступая обычно на кого-то с первой, нижней полки. Слазить, правда, было страшновато, приходилось просить маму или соседей о помощи. Соседи были без детей. Совсем пожилая чета, Баба Лена и Деда Саша. Они-то и занимали нижние полки. На второй, напротив, длинная и худая Тётя Наташа, похожая на цаплю из книжки, что осталась дома. На третьей полке, над Тётей Наташей, под потолком, был какой-то дядька-молчун, без имени. Он всегда молчал, иногда ходил курить в тамбур и много спал, в общем, неинтересный. А другая третья полка была до отказа занята привязанными, чтоб не свалились, вещами пассажиров.

Детей в вагоне было ещё семеро, они очень быстро познакомились и сдружились. А вот игрушек совсем не было, ни у кого. Но это не беда, нашлось очень много бумаги в виде больших листов довоенной афиши, приглашавшей на цирк лилипутов. Бумага была плотной, лощёной и совсем не годилась ни для самокруток, ни даже для туалета. Зато какие славные из неё вещи получались у Киры! Вскоре все ребятишки щеголяли в бумажных шапках с нарисованными на них Кириной помадой звёздами. У Гены звезда была самой большой, генеральской, ведь это его мама делает шапки, чем мальчик очень гордился. А ещё были кораблики, самолётики, лягушки. А ещё Кира складывала особым образом свои ладони и пальцы, и получался домик-магазин, а внутри шевелился мизинец-продавец. Дети подолгу, пока не уставали Кирины руки, разговаривали с «продавцом». Неистощимая на выдумки и затеи Кира, как могла, помогала сыну и другим детям отвлечься от утомительного полуголодного пути. А Генка был в заслуженном авторитете у ребятишек, ведь это с его мамой так интересно. Кира действительно могла организовать на двух квадратных метрах, имея лишь лист бумаги, весёлое детское представление, почти театр. Когда через два дня бумажные шапки всем надоели и начали рваться, то превратились в весёлых человечков. Они крепко держались за руки (не разрезанные между собой) и образовывали длинные хороводы. Кира, сложив бумажный лист несколько раз, ловко вырезала своими ножничками сразу целый хоровод бумажных мальчиков или девочек. А ещё играли в «секрет», особым способом спрашивая и передавая те завалявшиеся две копейки из Кириной сумочки. Все пассажиры спокойно переносили детские гомон и беготню. Заразившись ребячьим весельем и увлечённостью, измученные и обычно тоскливые беженцы улыбались и подыгрывали разыгравшимся детям.

А тощая, похожая на цаплю Тётя Наташа потихоньку подкармливала Гену. Она говорила, что у неё нет детей и, почему-то, уже не будет. Она была твёрдо в этом убеждена. Про какое-то ранение толковала и операцию. Не всем, конечно, только Кире. Но Генка всё слышал, хотя и не понял. Каждый вечер, когда мама уже укладывала сына спать, добрая, но грустная Тётя Наташа давала мальчику сухарик. Он так вкусно размокал и таял во рту, что засыпать было намного приятней.