Записи Имбо Дауна

 

 

Сегодня мне приснились часы. Их широкий и мягкий ремешок ласково обнимал запястье правой руки. Часы громко и размеренно тикали. Их позолоченный циферблат светился зеленым потусторонним светом, а от стрелок исходило голубоватое сияние.

Короче, я охуел, вскочил с постели, опохмелился остатками вина и стал думать.

Сигарета обжигала пальцы, но понять, отчего и зачем мне приснились часы, я не смог, оделся и попиздовал на улицу.

Хули, нужно было купить еще вина.

Когда двери лифта с противным скрежетом раскрылись, передо мной предстал Валера.

– Я к тебе, – сказал он.

– Что?

– А вот что.

Валера, путаясь в ручках целлофанового пакета, достал трехтомник Фицджеральда – прекрасное совдеповское издание красного цвета.

– Стоха.

Я схватил себя за щеку и второй раз за утро задумался. Ведь вот, бля, как обстояло дело... Если я куплю Фицджеральда, то у меня не хватит денег на вино, но если я его не куплю, то тоже – хуево.. Валера скинет это замечательное издание куда-нибудь в даун и у меня его не будет.

– Слушай, Валера, давай так. Ты этого Фицджеральда...

– Не еби мозги, Имбо, – нахмурился Валера и пошатнулся. – Ты знаешь, кто такой Фиц... бля...

– "Великий Гэтсби". Знаю, – сказал я.

– Великий! Великий! – заорал Валера, сильно качнулся, рефлекторно вытянул руку и на его запястье я увидел те самые часы.

Из сна.

– О!

Валера поймал мой взгляд и, прислонившись к стене, вытянул руку с часами.

– Нравятся?

– За стоху – беру, – не задумываясь, сказал я.

– Хуя себе – за стоху, – Валера дернул головой, размял шею и в его глазах появилась осмысленность. – Ты знаешь, что это?

Часы светились тем самым светом.

Потусторонним, бля...

Валера приблизился ко мне и быстрым шепотом заговорил:

– Знаешь часовую мастерскую на углу Гоголя и Грина? В ней я вчера убил часовщика. Денег в кассе было с гулькин хуй. Да еще, блядь, часы были беспонтовые в столе. Но вот и эти были.

Валера потряс перед моими глазами часами и с хрипом в голосе крикнул:

– Видишь? Видишь?!

Его вдруг стала бить недетская дрожь.

– Э, бля, Валера! – воскликнул я и испуганно отстранился. – Как ты его убил? На хуя? Зачем?

– Как? – Валера неестественно изогнулся. Его черный рот открылся и оттуда вперемежку со словами вырвались клочки пены. – Имбо! Крысы, мать твою!

Валеру всего скорчило. С диким воплем он рухнул на пол, и задергался. Три красных тома Фицджеральда разлетелись по сторонам.

Щелкать ебальником я не стал, немножко повозился с ремешком и, утирая брызгавшую на меня из Валериного рта пену, снял часы, сунул их в карман и взъебнул из подъезда.

 

 

*  *  *

 

Меня слеганца поябывало. Я сунул руки в карманы и, пряча глаза от людей, похуярил в магазин за красным. Продавщица вроде на меня подозрительно не смотрела; поэтому, не особо фрустрируя, я взял бутылку, в ближайших кустах наебнул ее треть и стал думать...

Ни хуя думать у меня не получалось.

Я выпил все, что было, и ноги сами понесли меня на угол Грина и Гоголя.

Шаг мой был размерен и уверен, в такт тикающим в кармане часам.

С каких-то хуев в моей башке вдруг раздалась Pastorale in F major Баха... предпоследняя часть, или как там их называют. Я растрогался и чуть не уебался в столб.

– Ах, боже-ж ты мой! – воскликнул я и вскинул руки по-моисеевски. – Где же этот часовщик, бля!?

Передо мной предстала милая девушка с детской коляской, указала пальцем на мое сердце, потом приподняла руку повыше и я увидел вывеску: "Часовая мастерская".

Дверь этой самой мастерской находилась прямо передо мной – стоило сделать три шага, бля...

– Какой у вас хороший ребенок, – пробормотал я, смущенно дергая себя за нос. – Спасибо вам.

Я всегда тереблю нос, когда мне что-то очень нравится.

– Да, вы же его и не видели, – засмеялась девушка, исчезая в людской толпе.

– Я... Я, бля!

Хуйли – да. Не видел.

Я сделал три шага и плечом ебнул по двери часовой мастерской.

Она распахнулась.

Брякнул колокольчик.

Я повертел башкой и в сумраке увидел сухонького старичка со специальной увеличительной пиздюлиной в левом глазу.

– Здравствуйте, – сказал старичок. – Чем могу помочь?

– Здравствуйте, часовщик, – выговорил я, подошел к его столу, достал из кармана часы, и мастерская озарилась потусторонним светом.

– Ой! – воскликнул часовщик, взъерошил седые клочки волос, а пиздюлина из его глаза выпала. – Какая, какая прекрасная вещь!

– Да, – ответил я. – Прекрасная.

– Вы садитесь, садитесь! – взволнованно крикнул часовщик.

Я сел на пыльный стул, стоявший около стола.

– Что же с ними? Что же стряслось с вашими часами?

Я положил часы на стол. Даже под лампой от них исходил потусторонний свет.

– Ах, какие, какие часы! – воскликнул часовщик и потянул к ним свои дрожащие серые руки.

Тут вдруг во мне что-то будто перевернулось. Я схватил лежавшую на столе отвертку и ткнул ею старичка в шею.

Брызнула кровь.

Я ткнул еще. Голова часовщика брякнулась об стол.

Видимо, бля, я задел какую-то вену, яремную что ли...

Кровь из шеи, густая и багровая, хлестала из шеи часовщика, как из маленького фонтана.

На стол вскочила белая крыса.

Я схватил часы и взеъбнул из мастерской.

 

 

*  *  *

 

Вот, собственно говоря, и вся история про часы.

Сейчас я сижу на девятом этаже своего дома, широкий и мягкий ремешок часов ласково обнимает мое запястье.

Иногда смотрю в окно, пишу рассказы…

Я продолжаю пить вино, ну и прочее..

Мне ни хорошо, и ни плохо. Часы тикают на моей руке, останавливая время.

Еще я купил себе белую крысу.

Я никогда не заводил домашних животных. Это мое первое домашнее животное – белая крыса Ушлик.

Я провожу по хребту Ушлика указательным пальцем, и любовь переполняя мое сердце, тикает, тикает….

Бьется.