Дурачок

(на чтение потребуется 49 минут)

 

 

 

Шли молча, без плача и причитаний. Несколько женщин-пенсионерок со двора, Лида Иванова и Вовка провожали в последний путь Настасью. До кладбища шли пешком, волочась за машиной с прицепом, на котором стоял открытый гроб. Так хоронили в городе С.

Был осенний холодный день, дул порывистый ветер, отчего слезились глаза. Дорога до кладбища занимала проход по главной улице городка и вела налево в сторону частных домов, за которыми виднелись пресловутые железные памятники с выцветшими звёздами, более современные гранитные монументы и деревянные кресты на могилах недавно умерших. Редкие капли дождя вонзались вместе с ветром в лица участников этой печальной процессии.

Вовка шёл размашистым шагом почти вровень с движением качающегося грузовика, следил, чтобы гроб не выпал. Когда прощались там, во дворе, он долго всматривался в Настасьино лицо, пытаясь в нём разгадать живые черты. Но это было уже какое-то другое лицо, оттого Вовка смотрел и смотрел, что-то мыча, то и дело оббегая гроб, как будто пытался убедиться, что это точно она, сестра его, и что вот её теперь уже нет, и то, что называют телом – не её тело, а какой-то вымышленный образ женщины, которая была ему сестрой и почти матерью. Ещё он всматривался в похоронные венки и искусственные цветы, грудой сложенные на Настасью. Ядовито-жёлтые, розовые, красные, синие и фиолетовые уродцы выглядывали из гроба, как будто празднуя смерть. Вовке жутко было от этих цветов, он боялся одного их вида. Чем больше он на них смотрел, тем больше он видел в них что-то необъяснимо-страшное. Как будто они корчили жуткие гримасы, смеясь над людьми, и никто этого не понимал, а только он, Вовка, видел это и ничего не мог с этим поделать.

 

– Ну вот, Настасья, твой новый дом, – сказала глухо Лида Иванова, вытирая слезу, когда добрались до места.

– Эх, что теперь будет, на кого ты его оставляешь! – громко запричитала Настасьина соседка, грузная баба Валя, ровесница Лиды, вполне здоровая женщина, – как же теперь дурачок этот жить будет…

– Не надо, – остановила её Лида, – Бог спасёт.

– Ну, прощай, Анастасия Степановна, – сказал кто-то из собравшихся после непродолжительного молчания.

Как водится, целовали Настасью в лоб, перекрестили в последний раз, могильщики заколотили крышку, опустили гроб в могилу, женщины, крестясь, кинули по горсти земли в яму, после чего рабочие стали засыпать гроб с телом Настасьи.

А Вовка стоял и смотрел, что-то бормоча себе под нос. Смотрел на всех этих женщин, на эти ужасные цветы, на рыхлую чёрную болотистую землю. И так просто и странно ему это было, оттого что всё казалось очень простым. Жива была Настасья, а потом перестала быть живой – и всё, хоронят, не нужна, значит, стала Настасья на этой земле, нужно – в землю.

 

Рядом с новой могилой Настасьи были ещё две заросшие, почти заброшенные могилы Вовкиной бабки и матери. Из-за болезни Настасья последний год перестала ходить на кладбище, потому всё поросло травой. Вовка же сам приходил туда только с сестрой, помогал ей полоть, красить железные памятники, но один не приходил никогда.

Дул сильный ветер, срывая платки с голов, женщины замёрзли, но стояли и ждали конца процедуры, чтобы поскорей вернуться в квартиру Настасьи, где Лида готовила скромные поминки для соседей. Стояли и ждали. Вовка тоже сначала был рядом, потом бегал вокруг могильщиков, как будто следил за тем, хорошо ли они засыпают могилу или нет.

Когда разровняли землю, женщины начали подходить к грузовику, чтобы залезть в тот прицеп, на котором ехал гроб с Настасьей и вернуться поскорей в дом. Говорили уже об обыденных вещах, будто бы встретились не на похоронах, а где-нибудь случайно на улице. Когда уселись на скамьи прицепа, Вовка был с ними, но вдруг неожиданно выскочил и подбежал к средней могиле.

– Людка! – закричал он и упал коленями на землю и как к зрителям, обращаясь к сидевшим и разинувшим от неожиданности рты женщинам, заговорил, водя руками по заросшей земле. – А в селе одном, знаете, жили мужик с бабой, – замолчал и прищурился, – жили мужик с бабой хорошо, и все им завидовали. Ааа, вы тоже завидовали и ты, и ты… – показывал Вовка пальцами на изумлённых женщин. – А потом жена родила мужу сына, а родила и померла сразу. Мужик плакал, плакал, дитё плакало, а мужик не знал, что с дитём делать, жалко ему было дитё. И старушку нанял он. Чтоб за дитём ходить. Ну и что толку-то? – крикнул Вовка, как будто ждал ответа у зрителей, – Днём дитё не ест, а кричит только, а ночью не кричит, спит тихонечко. «Отчего так?, – думает старуха. – Ночью разведаю». Вот в ночь самую слышит она: кто-то открыл двери и прошёл к люльке, а дитё и притихло, как вроде грудь сосёт. И на другую ночь то же, и на третью. И сказала старуха мужику про это, и решил мужик тоже ночь не поспать и посмотреть. Лёг на пол у люльки, зажёг в голове своей свечу и закрыл глиняным горшком. И вот когда полночь-то настала, открылась дверь, кто-то подошёл к люльке. Мужик открыл свечу и видит: покойная мать, жена его, в том самом платье, в котором схоронили её, кормит дитё мертвой грудью. Только увидела она свечу, посмотрела на него печально и на дитё посмотрела и так же тихо ушла. А мужик тот в камень превратился. А дитё утром мёртвым нашли.

 

И замолчал Вовка, а потом вдруг заревел, не то плача, не то смеясь. И страшен для всех был его этот бред, и никто не мог решиться остановить его, и понять никто ничего не мог. Одним словом – еще хуже Вовка стал, ещё дурнее от смерти этой.

– Вовка, хватит, залазь сюда давай, – закричала вдруг баба Валя.

Но долго ревел Вовка, долго уговаривали его бабы встать с земли, но полил дождь, и Вовка сам встал и пошёл, и сел рядом с Лидой, нижняя челюсть у него отвисла, глаза были мутными.

– Ох, как безумный, – вздохнул кто-то.

– Безумный и есть, – послышалось в ответ.

– Эй! – неожиданно крикнул ей Вовка.

– Что? – испуганно ответила соседка.

– Дай копеечку, – ответил дурачок и засмеялся.