В квадрате

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за декабрь 2025:

 

На чтение потребуется 1 час | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Осень. Ноябрь. Раннее утро. Совсем раннее. Холодно и неуютно.

Время тёмное, сумеречное. Дождь неспешный, крупнокапельный. Капли шмякают по карнизу. У каждой – своё стаккато^[1] шмяка, неповторимое. Даже Bonzo^[2], да простят меня его поклонники, стаккато шмяков на своих ударных не воспроизвёл бы, вернись он к нам. Разве что стаккатиссимо^[3]: предельно отрывисто и сухо. Но откуда у мокрых шмяков возьмётся сухость?

Кроме барабанящего карниза, ни звука: я, капли и привычное, давящее безмолвие. Сегодня трасса не гудит многотысячной резиной. Должно быть, решили объезжать стороной. С чего вдруг? Совершенно незнакомы. Знаю только, что они где-то там: провалились в сиденья, давят на педали, крутят рули, ругаются на пробки. А я тут, неподалёку, в километре, если по прямой. Живой, тоже тёплый. Можно дотронуться, спросить, как зовут, поговорить. Валяюсь в темноте под траурную какофонию шмяков, отмеченных маэстро чёрными точками^[4], в крайне изменчивой компании дождевых капель, заканчивающих мимолётное существование мокрым местом. Уклониться от заданного курса невозможно – гравитация. Покорно летят навстречу смерти. По воле… Бог знает, по чьей воле. По воле владеющего гравитацией и партитурой.

Поваляться ещё? Или выбраться из-под одеяла? А для чего? Спешить некуда. Руки-ноги плетьми разбросаны по постели, как когда-то давным-давно по мату в душном подвале. Затылок зарылся в подушку, нос упёрся в потолок. Лениво моргаю. Веки разгоняют тьму, посылают сигналы: «Ещё жив… пока с вами…». Народ, должно быть, припал к приёмникам, шарит по эфиру: не пропустить бы мои откровения.

Оставь эти мрачные шутки и успокойся. Подумай о чём-нибудь другом. О своём распластанном теле, например. Расслабься до состояния спящего и начинай с пальцев ног и дальше, выше. Вспомни, как учил сэнсэй подвальный.

Вениамин лежал без движения, проваливаясь в дремоту. В промежутках между провалами пытался переводить внимание с одной части тела на другую, перемещая воображаемое тепло. Тепло мигрировало, как ему казалось, но не удавалось обойтись без мыслей о чём-либо за пределами тела. Решил прекратить практику дуракаваляния и нарушил трупную позу «Шавасана».

В темноте попал в тапочки, дёрнул за шнурок торшера и посмотрел на будильник. Можно было бы ещё часок-другой, но уже не уснуть. Выключил свет и пошёл умываться. После этого надел халат и направился на кухню. Заварил чай и задумался: с молоком или с лимоном? Стоял столбом, как буриданов осёл, пока не выжал в кружку чайный пакетик и не обжёг палец – задумчивость прошла. Вспомнил, что нет ни лимона, ни молока, и немного огорчился. Вернулся в комнату, сел за стол, поставил кружку на бумажный клочок и включил компьютер. Засветился экран. В центре появился иллюминатор, в который смотрелся из прошлой жизни, оставшейся там, за бортом, довольный, улыбающийся хозяин чёрной коробки. В который раз Вениамин ностальгически вспомнил, когда, где и кто снимал. Иллюминатор продержался на экране недолго и вскоре исчез вместе с воспоминаниями. После него явился desktop во всей пиксельной красе с «Наводнением» Сислея^[5]. Вениамин провёл взглядом по бесконечной воде, застеленной разноцветным ковром из солнечных бликов, и подумал, что пора поменять стихию на женщину. «Буфетчица» Мане, – выбрал он замену и продолжил щёлкать мышкой. Перед ним всплыл спасительный YouTube – незапрещённый наркотик, детям можно. Хотя бы YouTube. Всё лучше, чем в темноте беседовать с самим собой и конструировать ответы на одни и те же вопросы.

Вениамину было шестьдесят восемь лет. Он думал, что это не очень много, с удовлетворением отмечая отсутствие серьёзных недугов. Но после случившегося весной развода Вениамин остался один, и с тех пор ему некому было пожелать спокойной ночи и доброго утра. Это новое обстоятельство в его жизни довольно скоро повлияло на самочувствие. Сначала он ощущал лишь непривычный дискомфорт из-за невозможности поговорить с кем-нибудь по вечерам. Но с каждой неделей одиночества потребность в общении возникала всё чаще, пока не превратилась в навязчивую идею. Осознание того, что одиночество может быть невыносимым, обескуражило Вениамина. Он понял, что нажил себе болезненную проблему, совершенно не представляя, как подступиться к её решению.

Но даже после осознания проблемы Вениамин всё ещё надеялся, что привыкнет к обрушившемуся на него безмолвию. Ему казалось, что книги, интернет, сочинительство в своё удовольствие, звонки знакомым, долгие пешие прогулки и хозяйственные дела смогут заполнить образовавшуюся пустоту. Но после весны закончилось лето, и ничто не изменилось: он лишь ощущал всё большую тяжесть изоляции и мучительное, тщетное стремление к общению.

Наступила осень. Сумерки по утрам стали рассеиваться всё позже, не спеша проявляя приглушённые осенние краски, а по вечерам наступали всё раньше, быстро сгущались, готовя приход ночи, вели себя бесцеремонно, поглощая краски ежеминутно и неминуемо. Под натиском пасмурной погоды и неумолимых сумерек солнечные дневные часы, во время которых чувство одиночества у Вениамина немного ослабевало, случались всё реже.

Вместе с вечерними сумерками к Вениамину подступала невыносимая тоска. Его охватывало отчаяние, и сознание не находило себе опоры. Глядя на Вениамина, невозможно было почувствовать его состояние: внешне спокоен, сидит на кухонном диване, нога на ногу, тапочек свалился, оранжевое бра убаюкивает жёлтым светом, на носу – случайно забытые женские очки. Читает книгу, почёсывая плешь (без этого его книжку было не взять – не давалась). Иногда отрывается от чтения, ищет ногой тапочек, делает два шага к плите, заглядывает в кастрюлю узнать, как там гречка, не пора ли. Но, независимо от привычного быта, его душа медленно заполнялась гнетущей невыносимостью. В такие минуты у Вениамина появлялось нестерпимое желание немедленно прекратить выматывающее отчаяние от пребывания в одиночестве, прямо здесь, у плиты, с прихваткой в руке, с чужими очками на носу, в футболке с пятнистой историей поедания и приготовления пищи, в истёртых штанах с раздутыми коленями. Бритвой? Киношные глупости. Острых ножей – полдюжины. Один чирк поперёк. Вот только книжку дочитать – продраться сквозь причудливые заросли порочного (а бывает ли другое?) сознания блумовской Молли^[6] – и прекратить.

Пресекал порыв. Не сразу, в несколько приёмов, удавалось. Типа, плохо это. Христианство там и прочие выдумки человечества. Опять же, гречка томится, вот-вот дойдёт до нужной кондиции. И книжку хочется дочитать. Жаль будет, если Молли останется особью женского пола, непознанной в своих желаниях. (Нашёл что познать! В домишках Дублина^[7] всё как у всех, как и тысячи лет до рождения Молли. Homo sapiens, однако: много денег или эквивалента и неутомимый кобель под боком.)

Вениамину было неприятно осознавать своё малодушие, не дававшее ему уйти. Размышляя об этом, он старался избегать въедливого слова «трусость», заслонялся от него нагромождением пустячных оправданий. Впрочем, никакого особенного повода и не требовалось, чтобы остаться со всеми. Маявшемуся в подобных пределах доктору^[8] хватило колокольного звона и хорового пения «Христос воскрес», отведших чашу ото рта. Чтобы отвести от себя жерла смерти, учителю Эрфе^[9] оказалось достаточно донёсшегося с холмов девичьего голоса и гудка афинского парохода. Возможно, что всего лишь будничная мысль о стопке непроверенных сочинений, приди она к нему, легко сманила бы Эрфе в будущее.

Вот и Вениамин, подавленный тотальным одиночеством, с лёгкостью мысленно устремлялся к экзистенциальной точке свободы распоряжения собой, притом что нет ничего более сущностного, чем собственное окончание во времени. Но вскоре осаживал себя и, даже не зарядив двустволку, не поднеся чашу ко рту, в смятении поворачивал обратно, подальше от только что вожделенного края, в мирок опостылевший, невыносимый, но живых.

Ох уж эти выдумки человечества! Ох уж эти гречишные мелочи – кухонные прихватки! Ох уж эти вездесущие подпорки бытия! Они и держали Вениамина на кухонном диване, в тесных пределах конуса мягкого света, с книгой в руках, с которой не хотелось расставаться. Прекращению одним чирком невыносимого настоящего он каждый раз, надеясь на чудо, предпочитал продление своего мучительного существования. Окончание вновь отсрочено, и можно, как прежде, налить воды, позвенеть ключами, сварить бурду и не спать ночами в квадрате^[10] прописки, до пыльных углов пропахшем одиночеством.

Вениамин был открыт для участия в чужой жизни и поначалу звонил своим немногочисленным знакомым, надеясь на взаимность и выказывая живой интерес к жизни старых приятелей. Общался он легко и дружелюбно, но общение всё равно получалось натянутым. Представители долгоиграющих семейных союзов воспринимали Вениамина как беглеца, обретшего свободу, и разговаривали с ним вымученно и неискренне. Это были пожилые пенсионеры, настороженные и, по сути, равнодушные ко всему, кроме собственного устоявшегося быта. К нему в гости не приходили и, разумеется, его не приглашали. Новым приятелям в жизни Вениамина появиться было неоткуда, поэтому он звонил старым. Со временем такие звонки давались Вениамину всё труднее, пока он совсем от них не отказался, с грустью заключив, что напрасно обременял себя и людей, которым он был безразличен.

А как же дети? Звонят раз в три месяца, если повезёт. Зачем чаще? Ведь новостей никаких. При чём тут его новости? Какие у него могут быть новости? И действительно, разве что его кончина. Но это обычное дело, со всеми происходит. Кто-то как-то узнает об этом. Кто-то сообщит общепринятым порядком куда следует. Социум большой, ему не впервой заниматься бесхозными покойниками. Уж как-нибудь справится с этой досадной мелочью.

Недалеко от дома, в котором жил Вениамин, вдоль шоссе тянулся лесопарк. Вениамин часто гулял там, чтобы с кем-нибудь встретиться – неожиданно, невзначай, в надежде на судьбу. Случаются же повороты? Она уронила. Он поднял, протянул. – «Спасибо». – «Пожалуйста. Можно составить вам компанию? Променад вдвоём кажется лучше, чем променад в одиночестве». – «Я не против». – «Прекрасно». Бывает же так? Можно попросить погладить собачку. У Вениамина до развода был спаниель, девочка. Часто вспоминал её. Как увидит небольшую, не гладкошёрстную собачку, так начинает улыбаться. Если подойдёт – погладит. Гладит и нахваливает. Хозяйка стоит рядом, терпеливо ждёт из вежливости. Ну всё, погладил и довольно. Радуйся общению с животным. Может, и человек до тебя снизойдёт когда-нибудь. А теперь иди дальше своей дорогой. Надейся на судьбу. Высматривай следующую подходящую собачку.

Одиночество закупоривало снаружи и выедало изнутри, психика начинала давать сбои. Спасти могло только живое общение – любое. Вениамин искал его повсюду: в магазинах, в парикмахерской, в химчистке... Он был готов рассказывать и спрашивать, шутить и улыбаться – искренне и легко. В обувной мастерской мог начать выяснять, почему подмётки дорожают быстрее, чем продукты, а потом шутить на этот счёт вместе с мастером. Сидя за стойкой в кафе, мог втянуть в разговор бармена, вынужденного поддерживать беседу о голубой агаве, из которой делают текилу. Непременно здоровался с уборщицей подъезда, ожидая её всегдашнего лёгкого удивления вскинутых бровей (жильцы городских кварталов не опускалась до общения с уборщицами их многоклеточных жилищ) и ответного тёплого приветствия. Перебрасывался короткими фразами с консьержкой, притом что всех сидящих и стоящих блюстителей на любом входе-выходе воспринимал как охранителей несвободы и недолюбливал.

Вениамину очень хотелось с кем-нибудь познакомиться. В выходные дни он направлялся в торговый центр и бродил там среди людей, с завистью наблюдая за обнимающимися, держащимися за руки, улыбающимися друг другу парами. Он мечтал, что ему повезёт, и случай сведёт его с кем-то, но тщетно. Несмотря на неудачи, в следующие выходные он снова шёл в центр: коловращение людей вокруг него смягчало чувство одиночества и успокаивало; редко встречающиеся пожилые мужчины, одиноко курсирующие по бутикам, вселяли оптимизм фактом своего существования.

В беспросветном безмолвии Вениамин ценил даже крохотные случайные диалоги. Подобные события, ничтожные до пренебрежения, но одушевлённые одиночеством, для Вениамина приобретали несоразмерную значимость, как редкий пролёт сорокопута для Николаса^[11] в первое время его пребывания на Фраксосе. Но ни одна душа во вселенной не собиралась с ним разговаривать, разве что кассирша соседнего продуктового, каждый раз спрашивающая у него предельно кратко и неуважительно: «Карта? Наличные?».

Однажды, вспомнив историю о Робинзоне Крузо, Вениамин удивился собственной психологической устойчивости, предположив, что Крузо через месяц сошёл бы с ума, если бы каждый день, стоя на пустынном берегу, наблюдал сотни судов, проплывающих мимо острова и не обращающих внимания на его пылающий костёр. А если бы с палуб кораблей до его ушей долетали музыка и смех, он сошёл бы с ума ещё быстрее.

 

Вениамин бесцельно листал интернет-картинки. Зашёл в «Знаменитые голливудские пары» – порадоваться за людей. Добрался до незабвенной Ким Бейсингер и Алека Болдуина и задержался. До чего же красива! Вспомнил о своём первом месте среди мужей и улыбнулся. Было весело: застольные компании хохотали. Торжественно вставал и начинал тост, что-нибудь о любви. В контексте объявлял: первого уже обставил, скоро обставит второго, осталось немного – и взойдёт на верхнюю ступень пьедестала. С первым прожила десять лет, со вторым – шестнадцать. Он оттрубил с ней шестнадцать с половиной, окончательно выдохшийся стайер, и взошёл на пьедестал на последнем издыхании. А затем выдохнул свой второй брак и с облегчением спустился на землю, не предполагая, что будет дальше. Она пугала будущим: «Пропадёшь один. У тебя же никого нет». Он не воспринимал её слов. Терпеть этот бесконечный марафон, ближе к финишу ставший совершенно невыносимым, не было ни сил, ни желания.

После Голливуда – сайт знакомств. Улыбнулся в предвкушении. Неделю как член клуба озадаченных. Несколько раз заходил, втянулся. Было забавно, отвлекало, поднимало настроение.

Сколько их, не побоявшихся на меня взглянуть и даже написавших несколько слов? И сколько новеньких, ещё не наткнувшихся на меня, не ведающих своего счастья! Посмотрим на этих красоток, оценим их шансы. Опять рассмешил. А сам-то? Подойди к зеркалу и свои шансы оцени, пенсионер со стажем.

«Как дела? Давай поболтаем?» На «ты», без церемоний. Правильно. Вдруг на другом конце такой же тыкающий дятел. Тогда до близости рукой подать, если выпить. Что у нас по существу? 65. Фотографий четыре. У дерева. Держится за ствол. За спиной огород. На даче, наверное. На лыжах. На склоне. Красивый костюм. Подъёмник за спиной. Как её туда угораздило? Теперь у пальмы. Море синеет. Закуталась в безразмерное жёлтое. Или горчичное. Но без бордо. Не Далай-лама^[12]. Циклопические колонны. Похоже, Луксор. В шортах. Ноги. Путешественница. Что в анкете. «Есть пара лишних кило». Двухкилограммовый эвфемизм для спасения от душевных травм. Опций, похоже, три: ещё «стройное телосложение» и «полное телосложение». Последняя опция для отчаянных. Бывает. Она, а он щепка, и наоборот. И счастливы. Высшее. Создание семьи. Извращенцы идут лесом. Должно быть, есть опыт. Музыка всякая хорошая. Шансон, как пить дать. Нужен интеллигентный. Буду стараться. Требует юмора. Разумеется, без юмора с вами сдохнешь. Самостоятельный, уверенный в себе. Это про меня. Что в перспективе? Два лишних кило предстоит полюбить и целовать вместе с лицом до наступления одной из двух смертей, ведя интеллигентные разговоры об огороде и Луксоре под шансон, от которого тошнит.

Потянулся, зевнул. Вспомнил про чай и припал к кружке. Лыжница из Луксора. Юмор ей подавай! Настроение поднялось.

«Привет. Не устал от одиночества?» Догадалась. Интуиция. И тоже на «ты». Банан с наполовину спущенной шкуркой. Сексуально. Подарок. Вчера прислали целых два: мясистые, кровавые губы трубочкой и чёрную плётку. Хозяева сайта в теме. 67. Простое число. Люблю простые. Хорошее фото. Лет двадцать назад. Чёрно-белое. Крупно лицо. Тогда можно было. Теперь за рулём. Откинулась на сиденье. Время безжалостно. Шарфиком шею закрыла. За границей. Сзади светится Versace над витринами, терракотовые крыши, шпиль собора. Готика. Штанишки симпатичные. Опирается на какой-то достопримечательный фаллос. Что ещё? Что-то ест. Лобстер. Брюхо разъято. Горка из лимонных долек. Раскраснелась. На пляже в купальнике. Неразборчивая фигурка на горизонте. Риск исключён. Любуйся, но издалека. Обычное дело. Картинами импрессионистов знатоки так и впечатляются, подперев задами противоположную стенку. Отошли бы дальше, чтобы охватить взглядом миллион кувшинок^[13], да некуда. Лайнер Astoria Grande. Это где такой? Машет с корабля панамой. Не бедная, деньги есть. Снова город. Бюст на пьедестале. Император Юстиниан I. Где она его нашла? Облапала византийца. Довольная – свершилось! Да бог с ними, с пьедесталами.

Отхлебнул чай из кружки. Быстро остывает. Меньше надо фантазировать. Не забыть купить лимон. С лимоном лучше. И молока тоже.

Кораблик прислала. Без слов. Эпистолярный жанр не даётся. Я и катер – не смотримся. Хочу познакомиться с. Под все требования подхожу. 63. Брюнетка. Наверное, мечтает о яхте в Средиземноморье. Неизбывная печаль на лице. Оно и понятно: до яхты как до Луны. Лестничный пролёт. Держится за перила. Почему они все за что-нибудь держатся? Тактильные ощущения превыше всего. Скука смертная. Оглушающая серость. Ножку развернула по-балетному. Без пуантов. Пачки тоже нет. Дега^[14] отверг бы. Домашние тапочки с циклопическими бубонами вполноги. Бубоны розовые, пушистые. Бубонная чума. Свят-свят. В чёрных лосинах. Футболка в обтяжку. Цвета несвежего лосося. Зачем её из квартиры потащило на лестницу? Наверное, лучше было в подъезде, чем в квартире. Там ещё тоскливее. Фотография одна, лучшая. Другие не получились. В результате часовой фотосессии. Спустилась бы во двор, к ближайшему кусту сирени. Можно около жасмина, красивое название. Лосось на фоне зелени – должно быть неплохо. Заняться фотографией, что ли? А если дело было не летом? Ну всё. Следующая.

Крашеная блондинка. «Что здесь делаешь? Хочешь поговорить?» Фотографий уйма. Это потом. Что в анкете? Стройное телосложение. Значит, без двух кило. Очень стройная тоже не очень. Не угодишь. По порядку. Так, ничего интересного. Во! Среднее специальное! Только не это. Среднего в жизни хватает выше крыши. Да и высшего хватает за глаза, если честно. Высшее надоело ещё сильнее, чем среднее. Выше некуда. Выше только Создатель с апостолами в профессорских мантиях. Экзамены принимают у прибывающих. Отчаялись встретить приличного человека. Одни неуды. Половина подведомственной территории пустует совершенно. А какая там красота! Уже были готовы Мастера туда определить после трёх фильмов. Книга не убедила. Вот что значит кинематограф! Единогласно, но без Риты. Отказался. Вольному воля. Это наверх заслужить надо, а на понижение – пожалуйста. Клянусь: как встречу подходящее среднее, так влюблюсь, ей-ей, из принципа. Поклялся он, пустобрёх. А кто на днях любезничал с продавщицей? Молодая, тоже стройная. «Приходите ещё, у нас тут всего много. Подберу для вас что захотите». И что, пришёл? Да, но подходящее среднее. Ладно, оправдался. Фотографии уже ни к чему, проехали.

Вот и новая партия подошла. Со вчерашнего дня. Кто у нас тут?

Одетта^[15]. Бывает и такое. Почему без фото, Одетта? Имени вам будет достаточно. В парке, не Булонском, пока одет-та. Родители – книгочеи, небось. Дали дочке путёвку в жизнь. Намёк на удовольствие законного обладания в будущем. Но только тем, кто книжки читал, как Сван^[16] – не горец Кавказа^[17]. Одетта. Сваном снова и сван-но раздет-та. Это к нему направлял нас Марсель. Свана ослепил любовью, но не до полной потери зрения, как много ранее поступил со своим собственным Шарлем безжалостный Гюстав^[18]. Потом зрение восстановил и заставил мучиться ревностью, гадать на ста листах: изменяет ли ему его любимая потаскушка? Подменил жизнь Свана бесконечной рефлексией. А где же личико, Одетта? Я ведь и жениться могу. Высшее. Пед. На пенсии. Проехали. Нет, напишу. «Здравствуйте, Одетта! В моей анкете допущена ошибка, намеренно. Фотография, имя – не мои. На самом деле я Сван, ваш давний знакомый и страстный поклонник. У нас с вами есть общие корни. Можно сказать, общий родитель. Его зовут Марсель, который старший. Или младший^[19]. В общем, один придумал другого, а другой придумал нас с вами. Припоминаете?»

Цветные витражи – вкраплённые картинки из жизни женщин, надеющихся на чудо. Эти люди заходили в твою анкету. Люди. Гендерное равенство. В гавань заходили корабли, потёрлись о причал, не впечатлились окрестными видами и отчалили к другим берегам. Причал опустел. На сегодня хватит.

Вениамин допил чай, подошёл к зеркалу, зачем-то надул щёки, осклабился. Доволен, что поднял настроение. Ну что, мачо? Пришло время дрочить. К холодильнику примагничена карточка Жанны Самари^[20]. Говорил, нравится. Вот и давай, знаток импрессионизма. Не забудь захватить карточку в ванную комнату, склеротик. Может, получится.

Перестал скалиться, сквозь сумерки посмотрел в глаза отражению и погрустнел. Кристальная ясность будущего. Темновато, а ясность кристальная, никаких сомнений. Подсознание не ошибается. Априорного вдоволь. Слаще мастурбации ничего в жизни не осталось. При постоянной борьбе с преддиабетом даже пирожных не наешься. Умопостигаемая с лёгкостью констатация. Чистый разум. Критикуй его, не критикуй^[21] – всё равно получишь лишь ручное самоудовлетворение. Философия, конечно, всепроникающая незримая материя, как воздух. Но зачем тратиться на предварительные натурные эксперименты? Чтобы подтвердить очевидное? Иммануил согласен, сочувственно кивнул издалека.

Откуда это? О рукоблудии. У Шаламова, что ли, в ГУЛАГе?^[22] Кто и на кого. Больше ничего не вспомнить. Индукция тебе в помощь.

Жил-был урка-недоумок, зряшность биологическая. В газете, висевшей в сортире на гвозде, увидел блёклую фотку упитанного женского лица, обрамлённого кудрями. Дрожащей от радости рукой оторвал клочок с фоткой, спрятал в карман и после дрочил на фотку без устали, горя не знал. Фотку прятал, охранял единоличное обладание, как семейный очаг. Разумно: сопрут – где другую бабу найдёшь? В газетах сплошь члены Политбюро и маршалы в орденах. Но судьба, как известно, злодейка. Жизнь без горя накрылась медным тазом в одночасье. Спасибо генералиссимусу и его подельникам. Нарисовался в бараке политический, заметил в тумбочке соседа вырезку (не филейную) и поделился с уркой своими знаниями. В результате сломал тому жизнь. Узнал от него недоумок, что годами дрочил он на откормленную – после того, как всех прусаков в Академии наук извёл – физиономию Михайло Ломоносова. Полтонны спермы спустил на архангельского ходока! За нарушение распорядка дня (для утоления страстей разок перед сном, чтобы спать спокойнее) урка хотел политического убить. Присяжные мужского пола обеих традиций оправдали бы его всенепременно. После подобного сексуального расстройства конец один – необратимая импотенция. Но не убил, пожалел. Наколол заточкой жидовский кадык и заставил поклясться, что будет молчать. С любимым лицом ошибаться никак нельзя. Надо отдавать себе отчёт, кому даришь семя своё.

Улыбался, пока сочинял. Вот что натворила индукция в мозгу сочинителя. Сочинитель вернулся в действительность. Хватит разглядывать себя в зеркало, красавец в полумраке. Морщины не разгладятся, плешь не зарастёт, глаза не оживут. Иди готовить завтрак одному человеку. Ты его знаешь. Всё для одного. Быт сурка. Вспомнил про компьютер. Выключил и побрёл в кухню. Не шаркай, поднимай выше ноги, коси под молодого. По дороге сбросил халат на кровать. В утренних потёмках пошарил по спинке кресла. Вот она – самая близкая, верная, безразмерная. Футболка прихватила горло, решила придушить, помочь, чтоб не мучился. С чего вдруг такая участливость? Задом наперёд. Вторая попытка. Получилось. Марлей повисла на плечах. Пушинка. Надел пузырчатые штаны. Приятно, привычно. Лёгкость необычайная. Моё. Одно слово – дезабилье. Спасибо французам! Незаменимые вещи. Пошла ваша мода вместе с рекламой и с мишурой престижа. В следующем году грозятся истлеть, мои родные, прямо на теле. Вероятно, так и будет. Вопрос: кто/что истлеет быстрее, я или дезабилье, если никто не встрепенётся в связи с моим исчезновением из социума? Встрепенётся, ага. Пуп земли. Неисправимый мечтатель. Ей-ей. В пустыне Сахара пропала пропадом песчинка. Ливийские верблюды опечалились, от горя горбы завалились набок, у верблюдиц на сносях случился выкидыш. Ржу – не могу. Песчинка ты наша поистёртая, необъяснимая, в замкнутом пространстве Сашиного раздвоенного мальчика^[23]. Ну, хватит. Понесло его. Эрудит. Ладно, не встрепенутся. Истлевать будем наперегонки, крепко обнявшись или намертво прилипнув, валяясь на полу. В прихожей, например, чтобы тащить недалеко (ну, когда-то же потащат). Под занавес нассу под себя, оставлю мокрое место, как после шмяка, на память обо мне. Штаны, кореша мои бессменные, – не обессудьте. Это всё мозг. Нет никакой управы на квартиранта из тесной мансарды. Его молниеносность не измеряется временем. Всегда успевает, сука, послать хозяину последнюю команду. В долину небытия – обрести бессмертие несуществующего^[24] – отправляют налегке. Саша в курсе, куда и для чего. Квартирант в курсе ограничений по весу нетто.

Дошёл до кухни. Варил, резал, наливал. Неспешный завтрак с тщательной растушёвкой масла равномерно по хлебному полотну, в нарушение техники импрессионизма. Равномерное обстукивание яйца чайной ложкой по кругу. В конце трапезы – выуживание остатков кефира со дна кружки. После завтрака – стояние у окна с выключенным светом, чтобы лучше видеть, что там снаружи. Руки в карманах штанов, медленно отступающие сумерки, догорающие фонари, выдохшийся за ночь дождь, блестящие лужами тротуары, нехотя просыпающиеся окна, редкие утренние прохожие, заходящаяся тревожным визгом легковушка, грохот мусорных баков у соседнего дома, тёмное, замершее небо. Пустой подоконник, на который для красоты можно что-нибудь поставить. Вазу, например. Ваза есть. Или цветок. Цветка нет. Можно купить. И пусть стоит. Поливай и радуйся.

Пробились строчки. Где-то валялись или аккуратно лежали. Неизвестно, ни где, ни как. Цветок одинокий стоит на окне и тянет листочки к прозрачному свету, и льнёт головой к незнакомому лету, где вольные птицы поют в вышине. Где лето? Где прозрачный свет? Криво улыбнулся сомкнутыми губами. А ведь думал, что пишет стихи. Юношеские иллюзии. Ему давно уже стала очевидна никчёмность соседства в одном разуме предельной тонкости чувств и предельной бездарности – этой парочки ингредиентов бесплодности, подмеченных Эрфе. Подобный симбиоз способен породить разве что пошлость, вторичность и безвкусие в обёртке из приторной сентиментальности автора и красть у человека отпущенное ему время. Никто не подсказал, что иногда безмолвие – это и есть стихи. Но… Не было бы этих иллюзий – были бы другие. Юноша без иллюзий – безусый юнец с мозгами взрослого дядьки-циника. Нелепица. Так не бывает.

Продолжил быт сурка. Пока мыл посуду, вспомнил и обрадовался. Охватило нетерпеливое предвкушение встречи. Скорее бы отделаться от этой, надоевшей до физического отвращения, раковины (не морской). Отделался – и к месту закладки (не наркотиков, не шпионских шифровок) в объятия Молли, почти приятельницы. А дальше – неспешное смакование причудливых узоров неутомимого калейдоскопа, составленных из цветных ромбиков мыслей и мыслишек, воспоминаний и воспоминаньиц, желаний и желаньиц – от давнишних до нынешних, в сие мгновение. Многократное возвращение в поток сознания блумовской жены. Сколько же в потоке сущей правды о себе! В обнажённой простоте собственного немого языка. Только своё, глубоко личное. Произнести бы вслух, раскрыться. Представить на обозрение публики своё истинное лицо. Исповедаться… Никогда! Невозможно, немыслимо, убийственно. Разрушение самой основы социальной модели поведения homo sapiens, самой сути существования разума в социуме. Все узнают, кто ты есть и чем ты живёшь, и отвернутся от тебя. Театрально ужаснутся, презрительно фыркнут, закатят глаза до небес, исказят лица неподдельной брезгливостью. Притом что каждому для рассказа о себе, о том, что на самом деле думаешь, что желаешь и чувствуешь, нещадный цензор – находящийся под постоянным гнётом социума бодрствующий разум – оставляет только ложь, мысль изречённую^[25]. Так что остаётся оголённой правде о себе квартировать в сознании человека молчащего.

Глаза устали. Снял очки. Сколько ещё? Семь листов – и трёхмесячной одиссее конец. С жадностью съел яблоко – дневную порцию сладкого. И снова к окну: подсматривать за жизнью. Метут мокрые листья. Листья прилипли к асфальту и не поддаются, сопротивляются, как листы с откровениями Молли. Небо слегка растянулось до светлых прогалин. Прохладный подоконник под ладонями. Вспомнил про цветок. Почему бы и нет? Я и он, оба живые. По утрам будет встречать меня. Буду говорить ему: «Привет». В торговом центре есть цветочный бутик, дело решённое. В центре и пообедаю. Открыл холодильник и перечислил, что надо купить. Закрыл холодильник и забыл, что перечислил. Своевольная мысль улетела гидом на экскурсию по своей вотчине, хаотично повела по закоулкам памяти: тёмным и светлым, близким и настолько далёким, куда, казалось, не попасть уже никогда. Добралась до бабушки Маруси и конъюнктивита.

Родители на работе. Бабушка только что его разбудила, отвела в ванную комнату. Веки слиплись после сна, глаза совсем не открываются. Стои́т с приспущенными трусами, беспомощный, ничего не видит, хнычет. Бабушка говорит, чтобы руками глаза не тёр. Держит наготове сложенную в подушечку стерильную марлю и ждёт, когда он написает в горшок. Говорит, чтобы сосредоточился, а не хныкал. У него по приказу не получается, а у неё каша может подгореть. Бабушка сердится. Он начинает реветь. Пока ревёт – его прорывает. Как-то криво. Бабушка ловит горшком струю, говоря при этом нехорошие слова. Потом этим смачивает марлю и протирает ему глаза. Он дрожит от брезгливости и непонимания: как этим, что вылилось из письки, можно мыть глаза. Что-то начинает видеть в появившемся просвете. Наконец бабушка справилась с гноем на ресницах. Веки разлепились – вмиг повеселел. Ну вот, прозрел наш Венька. Трусы подтяни. Подводит к ванной: край ванны ему по грудь. Сморкайся. По очереди. Сначала одну ноздрю зажми пальцем, потом другую. Энергичней, Венька, энергичней! Чай не красна девица. Вот так. Молодец. Дай лицо умою как следует. Зарёва. Вытирайся. Постой. Хорошо вытри. Вот так. Беги одеваться и на кухню завтракать. Подотру твои ссаки и дам тебе каши. Нарежу курагу, нарежу. Не переживай, прямо в кашу. Всё б тебе что-нибудь вылавливать. Беги уже.

Сколько времени мысль водила по прошлому – неизвестно. Потом вернулась в настоящее и направилась в комнату к шкафу. Достал альбомы, принялся листать. Затем – коробка с фотографиями, которым не хватило места в альбомах. Сел на кровать, обложился фотографиями со всех сторон и снова в прошлое. Вот школьная, за десятый класс. Моя девочка во втором ряду. Был влюблён. Взгляд загадочный. Светлые волосы, чуть вьются, косой пробор. Губы красивые, с чётким, будто нарисованным, тоненьким контуром. Невозможно красивые, в них и влюбился. Над головой – стёртая от времени карандашная галочка, но вдавленный след остался. Так она себя пометила, чтобы я не забыл. Сказал, чтобы на своей фотографии она тоже его пометила. Смеялись, обещала, а потом уехала поступать в университет, в другой город, навсегда. Чтобы я не забыл. Как можно такое забыть?! Бенедиктинец Адсон^[26] вмиг забыл веру и церковь со всеми её догматами и канонами, как только избавился от послушнической рясы, мешавшей изведать неведомую доселе любовь. Но забыть свою первую Розу можно, только умирая. От счастья не чувствовал ног, парил над землёй. Всё в радость, всё вокруг прекрасно. Любишь всю планету. Живёшь, пока помнишь. Жёнам никогда не говорил – нечего! Только моё, и со мной уйдёт.

Сидел сиднем, вспоминал. Потом менял фотографии местами, наводил порядок, пока сам собой не возник вопрос: зачем я их разглядываю, сортирую? И вообще – на кой они мне нужны? Душу выворачивают, больше ничего! Вовремя спохватился: фотографию с девочкой отложил в сторону. Решительно взял стремянку. Весь исторический хлам – на антресоли, в дальний угол. А лучше сжечь. В следующий раз. Больше никогда... Конечно, никогда. Ещё побожись. Через неделю ведь достанешь. Лучше не сопротивляйся течению, которое сносит твоё судёнышко обратно в прошлое^[27]. Это всегда так, когда нет будущего. Оно у тебя украдено. Пропало, если так легче. А пропало, потому что плохо лежало в твоих неразумных и ленивых руках. Наивно думал, что оно неизбежно, как завтрашний день. Новый день придёт и не единожды, а будущего уже нет. Ну хватит, провидец.

Вернулся к девочке, ожидавшей в одиночестве. Всё смотрел, не мог оторваться. Эти губы… Над головой – галочка, словно метка. Память вдруг подбросила утреннюю метафору – будь она неладна: «Стаккато шмяка!». Разволновался, заходил из кухни в комнату и обратно. Глянул в зеркало: лицо красное. Умылся холодной водой. Отпустило немного. Накапал валокордина в стакан, выпил. Стал успокаиваться. Сидел, держа на коленях фотографию, как икону. Ещё раз пережил то, что удалось вспомнить. Потом убрал фотографию в прикроватную тумбочку: все остальные – где угодно, а эта – рядом со мной, в отдельном конверте. И засобирался в торговый центр за цветком.

 

В торговом центре Вениамин пообедал в столовой и направился в цветочный магазин. Немолодая хозяйка магазина обрадовалась его появлению: она поднялась с пуфика навстречу ему и предложила помощь. Но помочь ему было невозможно, поскольку он сам не знал, какой цветок ему нужен. Он отказался от помощи, сказав, что пока походит и посмотрит.

Салон занимал две комнаты. Цветы стояли на стеллажах разной высоты. У Вениамина промелькнула мысль, что он ни разу в жизни не покупал комнатных цветов. Он двинулся вдоль стеллажей, читая названия на бирках: спатифиллум, блехнум, аглаонема... Первую комнату он прошёл минут за двадцать. Непрерывное чтение бирок и разглядывание цветов утомили Вениамина. Во второй комнате на бирки он уже не смотрел. Пошёл быстрее и остановился у цветка высотой около метра: густая крона, остроконечные тёмно-зелёные глянцевые листья, вместо одного ствола косичка из трёх. Посмотрел на цветок с одной стороны, пощупал листья, точно купюры, будто сомневался в подлинности. Продолжая поиск скрытого изъяна, зашёл с другой стороны. Обнаружил, что листья блестят по-разному, в зависимости от того, откуда смотришь, и от освещения. Цветок ему понравился. Взглянул на бирку: «Фикус Бенджамина». Бенджамина! Был Бенджамина – будет Вениамина. Обрадовался, как ребёнок, заделавший последнюю пустоту в своём первом в жизни картонном пазле. Вениамин тоже заделывал пустоту в своей жизни как мог.

В комнате появилась продавщица.

– Выбрали?

– Да, вот этот, пожалуйста.

Продавщица охотно разговорилась, пока он оплачивал покупку.

– Любит рассеянный свет. На подоконник не ставьте. У нас есть специальные напольные подставки на колёсиках. Поливать два раза в неделю. Начнёт листья сбрасывать – значит, место ему не понравилось. Срочно меняйте. Если покупаете в подарок, надо непременно купить кашпо.

– Нет, себе покупаю.

Он улыбнулся, поблагодарил за советы и пообещал не загубить фикус.

– Рекомендую опрыскивать. Опрыскиватели у нас тоже есть.

– Спасибо, в следующий раз.

Выйдя из центра, поставил горшок на угол гранитной тумбы с торчащей из неё мачтой для торговых флагов. Уже стемнело. Задумался. Такси не годится: на бок его не положишь. В ноги поставить? Неудобно, ветку можно сломать. С отеческой теплотой посмотрел на цветок и похвалил себя за выдержку. В первой комнате чуть было не выбрал… как же его… мечту… дрим… какой-то скепсис… дримиопсис. Наклонился к фикусу, понюхал и убедил себя, что пахнет свежестью. Живой. Из одного салона сразу в другой? Нет, так не пойдёт. Мало потратить деньги – купил и радуйся. Обрёл друга за три тысячи. Как-то слишком легко. Силу свою потрать, буквально силу мускул. Испытай серьёзный дискомфорт как плату за обладание. Устань, но донеси до дома. Докажи, что имеешь право. Он денег твоих не считает, он свободен от этой фигни. Он чувствует дыхание твоё, тепло и прикосновение. Так что пешком. Пешочком давай.

Надо горшок обнять, прижать к груди. Испачкаюсь, изомну куртку. Понёс цветок на руках, держа перед собой. Так на похоронах доверенные лица несут бархатные подушечки с орденами усопшего. Лица напряжённые, будто от себя отрывают. Пластиковый горшок холодный и гладкий, того и гляди выскользнет. Перчатки снял, чтобы улучшить сцепление. Крона мешает смотреть под ноги. Если ямка или камень – оступишься и завалишься вместе с цветком. Явилась картина: распластался тщательно выбритый (по случаю важного мероприятия) на тротуаре, в обнимку с пустым горшком, земля из горшка вывалилась, цветок и кепка валяются рядом на мокром асфальте. Охватила оторопь.

После видения Вениамин понял, что горшок на руках ему не донести, и обнял его. Весь сжался и пошёл медленнее. Останавливался у скамеек, чтобы передохнуть и согреть покрасневшие руки. Цветок осторожно опускал на сиденье, дожидался ровного дыхания и шёл дальше. Через полчаса пути, под моросящим дождём, мокрый, замёрзший и довольный, с облегчением поставил горшок на лавку около дома. Цветок, конечно же, не против, что поменял место жительства. Сколько в магазине простоял в ожидании, как собака в приюте! Подружимся, сплетёмся вместе, как твоя косичка. Впервые за долгое время почувствовал себя хорошо. Переведя дух, снова обнял горшок, прижал к груди и заспешил к подъезду. У закрытой двери чертыхнулся про себя, поняв, что придётся дожидаться, когда кто-нибудь войдёт или выйдет – по-другому не получится. Он опустил цветок на землю, стоял и ругался от усталости. Вышедший из дома парень оценил ситуацию и молча придержал дверь. «Спасибо тебе большое». Консьержка из своей темницы посмотрела на него любопытными глазами, но от вопросов воздержалась.

Возле квартиры Вениамин осторожно опустил горшок с цветком на пол, опасаясь за свою поясницу, которая ещё у входа в дом напомнила о себе. Открыв дверь, он с опаской поднял горшок, переступил порог, прошёл в кухню и поставил цветок на стол. Затем включил свет и, поражённый увиденным, осел на диван: в центре кухни доминировал счастливый, освобождённый из приюта фикус; не стесняясь своей красоты, он радостно блестел мокрой кроной и с благодарностью смотрел на Вениамина. Кухонные предметы вокруг ахнули от изумления. Пустой квадрат, заставленный вещами, перешёл в трёхмерное измерение, словно обрёл новую веру. Произошедшее преобразование пространства заворожило, появилось ощущение смысла существования.

Прошло несколько минут, прежде чем Вениамин смог оторвать взгляд от фикуса. Он закрыл дверь в квартиру, снял намокшую одежду и облачился в привычное дезабилье. Ему стало зябко. «Не простудиться бы», – подумал он. Набросил на плечи фланелевую рубашку и заварил крепкий чай. Обняв большую кружку озябшими ладонями, сел за стол и принялся маленькими глотками согревать себя. Наклоняясь к кружке, едва не касался носом листьев фикуса. Потянулось тихое время чаепития, внутреннего покоя и простых мыслей.

Как эту косичку заплели! Филигранная работа. Предлагала кашпо. Это не к спеху. Надо разыскать большое плоское блюдо. Где-то было. Составить график полива. В общественных туалетах листок на стенку вешают: кто в какое время убирал и подпись, так же надо, но без подписи. Улыбнулся. Как проверять влажность почвы? Проткнуть её пальцем. Земля под ноготь попадёт. У соседей забрать табуретку, просили на вечер. Вечеринка была позавчера. Забыли, как всегда. Поставлю в комнате, там просторнее...

Допил чай и пошёл к соседям, но в прихожей вдруг почувствовал невероятную усталость. Изменив маршрут, свернул в комнату и прилёг на кровать. Открыл книгу, пробежал глазами по строчкам, потом поплыл вместе с Молли, но вскоре уснул и выронил фолиант из рук. Неподъёмная книга соскользнула с его груди, закрылась и прикорнула рядом.

Следующие три часа Вениамин продирался сквозь заросли тропического леса. Солнечные лучи едва пробивались сквозь густые кроны гигантских деревьев. Лианы, заплетённые в косы, свисали с неба. Тревожную атмосферу неизвестности разрывали пронзительные крики то ли птиц, то ли зверей. Привыкнуть к этим крикам было невозможно. Каждый раз они пугали своим диким отчаянием. Вениамин шёл тяжело, ступая по толстому слою гниющей листвы и скользким корневищам. В руках он с трудом нёс горшок с фикусом. Там, куда он шёл, его ждали. Любой исход воспринимался как нормальный: если дойдёт с цветком – им позволят быть вместе и поселят в домике у реки; если доберётся до места без цветка – о нём тут же забудут. Вениамин догадывался, что правила именно такие. Лес направлял его, незримо помогая угадывать путь. Ему никто не мешал и не собирался этого делать. Он этого не знал, и потому волновался и торопился, как мог. После долгой дороги заросли начали понемногу расступаться, потом сменились редколесьем, а затем – лугами с высокой травой. Пронзительные крики остались позади. Перед ним открылась поляна. Сидя за столом в маленькой беседке, его ждала немолодая женщина. Увидев Вениамина, она поманила его к себе. Зайдя в беседку, Вениамин поставил цветок на стол. Тёмно-зелёный фикус на фоне белой беседки и белого стола смотрелся великолепно. Из-за туч выглянуло солнце и забрызгало крону косыми лучами. Крона заблестела множеством солнечных зайчиков. Женщина кивнула на цветок: «Принимайте его таким, какой он есть. И не забудьте купить кашпо». Затем вскинула руку в сторону: «Видите реку? На берегу домик. Он приготовлен для вас. В реку можете входить, когда пожелаете. Это река прошлого. На новый берег она вас не вынесет. Но попасть в будущее возможно». Приветливо улыбнулась и встала, собираясь уйти. «Вы мне симпатичны. Поэтому добавлю от себя, хотя это вне наших правил: вам обоим нужна женщина». Сошла на поляну, обернулась. «Я могу быть такой женщиной». Снова улыбнулась и исчезла. Вениамин помчался к домику, ворвался внутрь. Внутри был его пустой квадрат. Помчался обратно. На столе остался лишь круглый след от горшка. Солнце пропало. Пошёл дождь. Где-то за спиной из леса донёсся насмехающийся, пронзительный крик. От безысходности Вениамин завыл в ответ с диким отчаянием.

Явь вернулась вдруг, без раскачки. Вениамин поводил глазами по сторонам, привыкая к знакомой обстановке и городскому шуму, доносившемуся из окна. Обрадовался, что тропики с беседкой были во сне, но всё равно захотелось проверить. Встал с кровати, свалив на пол книгу, и заспешил на кухню. Включил свет. Часы показывали десять. Фикус был на месте. Его листья подсохли и блестели не так ярко, как до прогулки по сельве, но он по-прежнему был неотразим.

Привет, дружище! Есть хорошая новость: у нас с тобой может появиться женщина. Как смотришь на то, что за тобой будут ухаживать женские руки? Скажу тебе по секрету: нежные женские руки – это очень даже; они способны творить чудеса. Ухмыляешься? Твой скепсис мне понятен. Давай тебе для компании купим ещё одного, ни во что не верящего. Как его, бишь, помнил же… скепсис… дримиопсис! Чтобы уже окончательно никакой надежды, чтобы даже не мечтать. Поздравляю, ты заговорил с неживой природой. Ладно бы с котом каким-нибудь. Для решения проблемы предлагаешь завести кота? Схожу за табуретом и определю тебя на ночь. В дверях обернулся: тебе надо придумать подходящее имя.

Сходил за табуретом. В благодарность получил полбутылки водки. За кого они меня принимают? Нет предела человеческой примитивности. Дезабилье виновато. В следующий раз надень костюм, прежде чем идти. Вот ещё что: в нагрудный карман засунь платок-паше. Добавь своему облику элегантности и хорошего вкуса, так сказать. У тебя нет паше? Как же ты так… Тогда сваргань его из носового платка, немного небрежно, эдаким букетиком. Бесполезно. Учтут, конечно, но оценят новое обличье по-своему – дадут полбутылки коньяка. И не за костюм, а за торчащую из кармана цветную тряпку. Отказаться от спиртного – выпасть из местного пула людей с традиционными культурными, мать их, ценностями. Как потом прикажете соседствовать? Водку вылил в раковину. Может, пробьёт засор. Говорят, что растворяет холестериновые бляшки. Бутылку бросил в мусорное ведро. В кухне подходящего места не было. Где же тебя поселить, Беня?

Пошёл в комнату. Единственный вариант – между шкафом и столом. Шкаф дальше от окна, затенять тебя не будет. Ты же любишь рассеянный свет. Принёс цветок из кухни и водрузил его на табурет. Будешь у меня сейчас блестеть. Помнишь, что цветочница говорила? Тебя нужно опрыскивать. Табурет с фикусом отодвинул от стены. Затем налил в стакан воды и, обходя вокруг пьедестала с цветком и набирая воду в рот, со всех сторон опрыскал своего нового друга. На втором обходе вспомнил Леона^[28], таскавшего с собой повсюду комнатный цветок и оберегавшего его как священную реликвию. У него реликвия, а у меня просто близкий друг. Это разные вещи.

Уже поздно. Пора в ванную. Когда вернулся, соседи за стенкой к тому времени угомонились. В квадрате – привычная, давящая тишина, подружка одиночества, никогда не нарушаемая звонками.

Беня, спокойной ночи. На неделе будет тебе и кашпо, и приличный пьедестал.

 

Поскорее скрыться от сумерек – как будто это возможно. Движения заучены: включить ночник, запить таблетки, приготовить книгу, очки. Продолговатую подушку – на попа, вдавить посередине, плюхнуться на кровать, устроиться поудобнее и к Молли в гости. В этот раз не успел вкусить и одной страницы.

Что это? Вспомнили запертого. Где он? На кухне. Надеешься, бежишь, чтобы успеть схватить один из миллиардов концов сотовой сети, узнать, что на тебе в очередной раз пожелали нажиться. Обнаглели окончательно. Скоро будут будить по ночам: «У нас для вас есть специальное предложение». Когда-нибудь опущусь до мата. Это же робот! Какой настойчивый. Тапочек под кровать залетел, ёлки-палки…

– Да!

– Да!.. Откуда такой сердитый прибежал? Здравствуй, Венька.

Веенька. Это что же такое? Голос знакомый, воздушный. Это из какой жизни?

– Здравствуйте. Извините, но я…

Веенька… Так протяжно, мягко, по-домашнему. Мама так. Давно-давно… Ирка! Ну конечно, – Ирка!

– Иришка, ты?! Привет!

Это же Ирка. Родинка над губой. Рыжая Ирка. Рыжик. Сколько лет прошло.

– Узнал-таки. Это действительно я, клянусь.

Как же она завораживающе смеётся. Симпатичная. Декольте. Сумасшедший овражек. Зелёная нитка бус. Гранатовые. Волосы распущены.

– Тебе можно было просто засмеяться в телефон. Сразу узнал бы. Очень рад твоему звонку.

Всегда мне нравилась. Серо-зелёные глаза. Позвонила. Что-то случилось.

– Я тоже рада тебя слышать. Извини, я не очень поздно?

– Нет! Нет! Что ты. Сколько мы не виделись? Или не слышались? Так говорят? Лет семь?

– Наверное. С того лета, когда на карьер ездили купаться. Всей компанией. Помнишь? Лето необычно жаркое было. Изнывали без водоёмов.

Палатка. Одна на всех. Никому не нужная. Переодеться. Шашлыки. Подгорали через раз. Вода холодная. Ключи. Зато солнце и удивительно чистый песок.

– Конечно, помню. Сколько нас было? Человек десять? Какое было потрясающее время. Мы с тобой в бадминтон играли.

Девчонки не купались. Ирка купалась. Всегда смотрел ей вслед, когда в воду заходила.

– Да, ты меня учил ракетку правильно держать.

Лет немало, а рука гладкая, лёгкая, девичья. Отпускать не хотелось. Куда подевались. Что случилось.

– И подавать. Снизу, сверху. Воланчик подбрасывать. Ты молодец, у тебя хорошо получалось.

– Я старалась угодить учителю.

– Иришка, а куда вы с Виктором пропали? Кто-то с кем-то поссорился? Что-то между девчонками? Вы же нас и объединили в компанию, подружки. Не могу вспомнить, как всё…

– Никто ни с кем не ссорился, Веня… Виктор заболел…

Помолчи. Подожди.

– Заболел серьёзно. Опухоль. Обнаружили с опозданием. Виктор решил ни с кем не общаться… С таким удовольствием участвовал в наших сборищах. Часто сам их организовывал. Ты же помнишь? Понятно, что обсуждения его болезни было не избежать. За спиной, разумеется. Даже если не затрагивать эту тему, она всё равно висела бы в воздухе.

Виктора нет.

– К тому же… скоро начались боли. Собственно, это и было главной причиной. Виктор быстро менялся внешне… Девчонкам что-то сочиняла невразумительное. В конце концов, перестали общаться. Звонки всё реже, реже. Потом и вовсе прекратились.

– Что-то припоминаю… Жена говорила… что-то вроде… не хотят – и не надо.

Виктора уже нет.

– Три года назад Виктора не стало. Он боролся, как мог, терпел. Хватались с ним за каждую соломинку. Мотались по области, знахарок разыскивали по деревням… два образованных человека. На что нас только отчаяние не подвигло. Я так и не решилась никому из вас рассказать. Вы его не узнали бы. Не хотела, чтобы вы его таким видели.

– Очень жаль Виктора. Представляю, каково тебе одной…

– Да, ты, наверное, можешь представить.

О чём она? Грустная ирония? Не может быть. Не буду уточнять, ни к чему.

– Одиночество выматывает… У меня соседка на этаже живёт. Тоже одинокая. Старше меня. Общаемся иногда. Ненавязчиво. То она ко мне за солью, то я к ней за спичками.

Она же не курит. Может, газ зажечь. Так говорят. Соль, спички.

– Как-то вечером сидели у неё за чаем. Вареньем угощала. Разговаривали о том о сём. Хорошо, говорю, что можем вот так, запросто, друг к другу заскочить, пообщаться. Потом пауза потянулась. Молчим и в окно смотрим. Звёзды считаем, крыжовник из розеток вылавливаем. Вдруг она говорит: «Знаешь, что для пожилых людей самое важное помимо здоровья?». Я плечами пожала. «Чтобы было с кем посумерничать. Желательно другого пола. Если этого нет, тогда дело дрянь».

Ко всем приходят сумерки. Никого не жалеют.

– Она права. В сумерках одному не просто.

– Расстались мы с ней в тот вечер. Вернулась я к себе и задумалась… Понимаешь, Веня… Ну сколько можно уклоняться от жизни? Год? Три? Пять лет? И кому это надо? Жизнь ведь продолжается. И ей всё равно – принимаешь ты в ней участие или в стороне стоишь, на обочине.

Уклоняться от жизни. Так образно.

– Ты так точно выразилась. Уклоняться от жизни. Философская метафора. Твоя?

– Вряд ли. Из подсознания выпала.

– Ирка, у меня нет слов.

– Ну, конечно. Всегда прекрасно говорил.

– Подожди, не смейся. Ты одной метафорой объяснила появление другой метафоры. Стихи начала писать? Признавайся.

– Для написания стихов уклонения от жизни недостаточно.

Господи, подари мне эту женщину. Рыжик. Умная. Красивая. Семь лет прошло.

– Бывают же поэты-затворники-уклонисты.

– Тебе виднее. Кто нам свои стихи читал?

Улыбается.

– Иронизируешь. Прекрасно знаешь, как я к этому относился. Юношеские потуги.

– А я до сих пор помню. Представляешь? Аллитерации любви. Мне нравились.

– Я только это и помню.

– Ну как же… Пью безумными губами вишен пьяный сок. Меж прохладными холмами сердце бьёт в висок…

– Гладь озёрная – ланиты – свежести полны. Плоть природою привита к животу луны… Ирка, скажи, как ты на белом свете.

– Я же сказала: уклоняюсь. Сегодня решила, что пришло время обнимать.

– Сегодня? Прямо вот сегодня? Тебе голос был, как Ахматовой?^[29] Слух не замкнула, вняла совету?

– Всё тебе расскажи... Как-нибудь в другой раз.

– Ну хорошо. Оставь эту тайну себе… Пришло время обнимать. Это откуда?

– Екклесиаст^[30]. Время обнимать, время уклоняться. Вот ещё что вспомнила из твоего. С эпиграфом из Блока. «Я вижу блеск, забытый мной»^[31]. Помнишь?

– И что там? Мне строчка нужна, чтобы зацепиться.

– Сейчас… Цепи, цепи… И цепи рвать придуманных границ. И радоваться стаям белых птиц.

– Вспомнил. И незнакомку за руку вести. И над собой насмешничать в пути.

– И полевых цветов ронять росу. И трогать виноградную лозу… Незнакомку за руку… У тебя как с этим? С жизнью?

Скажу. Какой смысл скрывать.

– Подобным же образом. Но по-другому.

– Вень, извини, я ничего не поняла. Если по-другому, то где же подобие?

– В одиночестве, но по-другому. Одиночество другое.

– Одиночество бывает разное, согласна.

Всё же просто. Скажи, как есть.

– Можно твоей метафорой воспользоваться?

– Дарю. Лишь бы у тебя получилось.

Рыжик. Декольте с овражком. Господи. Второго такого звонка не будет. Этот первый и последний. Не сморозь ничего.

– Ты уклоняешься, а я никак не могу приклониться. Или обнять. Согласно иудейскому царю.

Что ещё сказать?

– А пробовал?

– Пробовал. Не получается ни черта.

– То есть, выхода нет? Тупик?

– Выход есть. Помнишь, как у сатирика?^[32] Уже виден свет в конце туннеля, но туннель никак не кончается.

– Главное, что свет появился. В таком случае остаётся пожелать тебе терпения и удачи. Давно?

– Что давно?

Она про свет.

– Свет появился.

Говори. Не молчи. Это правда. Ты так хочешь.

– Сегодня... только что... Надо всего лишь, чтобы я обнял, а ты не уклонилась.

Как отреагирует? Что скажет? Что мне потом сказать?

– Если бы это было так просто.

– Совсем не просто. Туннель надо пройти. Он может оказаться извилистым.

Что сказал. Занудный назидатель. Умничающий старикашка, несущий банальщину. Молчит. А мне что говорить?

– Венька… знаешь…

Опередить. Не скрывать своего желания.

– Ирка... давай встретимся.

Опять молчит. Наврать с три короба. Миллионер, красавец. Плеши в полголовы нет. Заросла. Вместо пуза – железные кубики пресса. В постели – бык-производитель... Детский лепет… Если бы она меня не знала... Всё сказано. Жди.

– Венька, я не сомневалась, что ты догадливый.

Обрадовалась. Да, обрадовалась!

– Ирин, я тебя умоляю. Взломал код «Энигмы». Женщина говорит, что устала уклоняться от жизни. Надо быть круглым дураком, не достойным носить штаны. Ты это ещё интуицией назови.

– То есть, напросилась.

– Нет, Ирка, это я напросился. Прислониться.

– Штаны, между прочим, давно уже не гендерный признак.

– Тогда «дураком, не достойным носить в штанах».

Что я натворил.

– Вень, извини, но это на слабую троечку.

Массовик-затейник опустился до пошлости. Язык твой – враг твой. Мама с детства говорила.

– А кто это такая… как ты сказал… Энигма?

Сразу в другую тему. Заболтать. Забыть. Пошлятины не было. Деликатно. Тактично. Ей за меня неудобно. Я для неё, может быть, что-то значу.

– Дама такая. Неприступная.

– Где ты её нашёл? Энигма… загадка. Ингмар. Шведка?

Продолжает забалтывать. Деликатность – способность оградить человека от неловкой ситуации или помочь ему из неё выбраться. Навсегда исчезнувшие навыки. Этот голос так бы и слушал. Музыки не надо.

– Немка. Семейство немецких шифровальных машин. Во время войны использовали.

– Так она секретная фрау. Такой даме положено быть недотрогой.

Любая женщина под напором сдаётся. Смотри, не брякни.

– Ир, извини, со штанами я маху дал.

– Венька, ну всё уже! Четверть длинная, дневник толстый. Ещё успеешь исправить.

Успеешь исправить. Это же о будущем! С ней!

– Ты ещё учительствуешь?

– Нет, хватит. Надо и честь знать, и сохранить... Осталось репетиторство. А ты как? Преподаёшь? По-прежнему сочиняешь в стол?

– Ни то ни другое... Читаю книжки, гуляю в парке… и загибаюсь от одиночества.

Всё-таки брякнул, поплакался. Быстрей давай.

– Ирин, я сегодня погоду смотрел. Завтра дождя не будет. Может быть, завтра и встретимся?

– Можно завтра. У меня свободный день.

– Где-нибудь в твоём районе, чтобы тебе не надо было никуда добираться. Найдём местечко?

– Найдём. У нас в округе много приличных заведений. Погуляем, если будет не очень холодно.

«У нас». Множественного числа давно нет, а местоимение осталось. Так и цепляется за прошлое.

– Во сколько? Мне подойдёт любое время. Как ты скажешь.

– Давай утром созвонимся и решим.

– Договорились. Спокойной ночи, Иришка. Я очень рад, что ты позвонила.

– А я рада, что ты рад, что я позвонила.

Господи, пойди нам навстречу.

– До завтра, Веня.

Беня, ты всё слышал! Сон в руку! Оказывается, такое бывает. Я не зря продирался сквозь сельву. Ну что, посрамлённый скептик? Когда познакомлю – ты будешь потрясён. Странно… Чтобы позвонить, надо было знать. «Ты, наверное, можешь представить». Значит, знала. Поздно уже. Ничего, извинюсь. Недолго же.

– Веня, что случилось?

– Ирин, извини. Скажи, пожалуйста, как ты узнала, что я один? Поэтому мне можно позвонить. Ты же ни с кем не общалась из наших.

– Наконец-то. Я всё ждала, когда ты спросишь. Ты сам всему свету об этом рассказал.

– Что значит «сам»? И что значит «всему свету»?

Смеётся. Что я такого спросил?

– Я... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в декабре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: