Цыгане

Есть читатели, которые больше всего в книгах правду почитают. Ищут эту правду (ну, или то, что они этим, наизатасканнейшим из слов человечьих, называют) во всякой пожираемой ими букве (ибо люди эти – буквоеды по сути своей) и если что не так, страшно злятся – в лице изменятся, ногами топочут: «Нет, не так написано – концы с концами не сходятся! Ну, ладно там герой героиню оставил, подло поступил и пьет, подлец, неумеренно. Но у такой-то сволочи еще и идеалы? Какие, блин, идеалы?! Нам – правду подавай, а это – небылица какая-то нехудожественная. Зане – НЕПРАВДА это все!» И автора – за неправду-то эту – со свету готовы сжить. Ну что тут поделаешь? Первое, что хочется в таком случае поделать – тоже этак вот в лице измениться, ногами затопотать и заорать в ответ благим матом: «Да что вы словами бросаетесь! «Правда», «неправда»... Это вы-то мне талдычите, в жизни своей живого слова не вымолвившие! Не нравится – не читайте! Сами пишите». Как поостынешь, приходит желание решить все миром, и, сославшись на писания мудрецов и в Бозе почивших безумцев, объяснить, что взаимоотношения правды и художества не сводимы к черно-белому спектру, что правда художественная и правда, т.с., обыденного сознания – дети разных родителей. До того разных, что одно дитя из этих двух – не правда вовсе, а самое что ни на есть убогое вранье, что... Но, господа, обратившись к мудрецам и в Бозе почившим безумцам, и вовсе теряешь охоту и топотать ногами и объясняться. Писателево ли это дело – доказывать! Пусть себе прокурор с адвокатом в суде доказывают – их, волков, ноги кормят. А писатель, он только, в меру отпущенного ему, показать может. А уж там, кому дано вместить слово сие – да вместит. И потому махнешь рукой и с горечью в привычно ноющем сердце молча садишься за стол – писать.

И вот, неоднократно обжегшись на молоке и дуя инстинктивно на воду, сразу вам говорю – в этой повести ни слова правды нет. Так что, хотите – читайте, хотите – нет. Чтобы скучно не было – постараюсь, а до правды прошу не докапываться.