Кнут и Пряник

 

 

 

Кнут нарисовался утром, что уже само по себе было ошибкой. То есть, появись он в разгар вечерней пьянки, Пряник, возможно, и обласкал бы его, щуплого очкастого немца. Но Кнут ничего не знал: он вообще плохо шарил по-русски.

Сначала Пряник подумал, что Кнут ему приснился. Но тут очкарик с грохотом втащил в комнату раскладушку и заявил, что «его наме – Кнут». Что сделал Пряник? Он приподнялся с кровати и вежливо попросил:

– Сними очки...

Первым из комнаты вылетел Кнут, следом за ним – раскладушка. Потом в дверях появился могучий Пряник. Белобрысый немец ползал по полу в поисках очков и бессвязно бормотал:

– Я не знать, что нельзя. Петров сказать, можно жить...

Пряник поймал комсорга Петрова на втором этаже. Завел активиста в туалет и приставил к грязной стене.

– Ты чего? – напугался Петров.

– Что это за очкарик с раскладушкой?

– Я тут не при чем. Приказ ректора. Уплотнение. Мне сказали – я выполняю.

Пряник был непреклонен:

– Хочешь, я тебя уплотню?

Петров не хотел.

– К вечеру я все устрою, – обещал он. – Старик, пусть он пока побудет у тебя, этот Кнут. Куда ж его девать-то?

– Ладно, – смягчился Пряник. – Но только до шести. В пять минут седьмого я ему очки в два кармана положу.

Вечером Петров поил Пряника агдамом. После шестой бутылки хозяин подобрел:

– Черт с ним. Пускай живет. Эй, как там тебя... Кнут! Иди сюда, выпьем.

– Найн. – Кнут замотал головой и стал поспешно обустраивать свое место.

– Из этого Кнута ты веревки будешь вить, – каламбурил Петров.

– В принципе, немцы не так уж и плохи, – философствовал Пряник, – они дали нам Эйнштейна и Маркса, Бетховена и Розу Люксембург.

– И Гитлера, – бдительно добавил комсомолец.

– Но пасаран! – Легкомысленно ввернул Пряник.

– У Кнута папаша – партийная шишка, – информировал активист. – Все равно через полгода его переведут в отдельную хату. Так что – все хоккей.

– Если у него такой папаша, то почему квартиру ему не снял?

– Кнут захотел познать жизнь изнутри, – ответил Петров, не скрывая уважения.

– Тогда понятно, – молвил Пряник. – Живи, Кнутяра, внук агрессора. Я научу тебя любить нашу родину!

Кнут мирно сопел, укутавшись с головой в одеяло.

Утро началось с того, что Пряник не нашел под кроватью пиво, а комната оказалась разделенной на две части. Одна была чисто прибрана, другая напоминала поле брани. Хуже того: посередине письменного стола Кнут проложил границу метровой линейкой. На русской территории активно преобладали бычки и пустые бутылки, в то время как немецкая нагло блистала чистотой. Какой же русский не придет от этого в состояние аффекта?

Первым делом Пряник восстановил справедливость: отшвырнул линейку в угол и равномерно разместил бычки и бутылки на столе; потом разбросал мусор по всей комнате, тщательно следя за равенством. Наведя своеобразный порядок, он встал в центре, как Георгий Победоносец. И тут вошел Кнут. Немецкая улыбка безвольно сползла по подбородку.

– Явился, фашист ползучий, – недобро прошептал Пряник. – Ну, все. Сейчас я устрою над тобой процесс...

Кнут обреченно присел на раскладушку.

– Твой дед Брест брал? – начал допрос Пряник.

– Найн.

– Признание смягчает наказание. Вспомни дом Павлова!

– Кто есть Пафлофф? – растерялся Кнут.

– Павлов есть твоя смерть, и хана Паулюсу.

– О, Паулюс? Йа, йа, дас ист дойче фельдмаршал.

– Был фельдмаршал, – уточнил Пряник. – Так что в гробу я видел немецкие порядки. Ферштеен?

– Я понимайт.

Пряник шлепнул Кнута веником по спине:

– А теперь наведи советский орднунг в моем тылу. Шнель и побыстрее.