Симфония для пауз

Ненавижу презентации: хлопоты, волнение, бестолковая беготня… 

Музыканты были в сборе: не хватало только барабанщика. Трубач Вова объяснил:

– Славик опоздает. Он грибник.

– При чем здесь грибы? – Возмутился я. – У вас же первое выступление!

– Он звонил мне час назад, – уточнил Вова. – Сказал, что грибов обожрался. Это его хобби. Насобирает грибов, пожарит, съест, а потом мается: ходит весь разноцветный и блюет.

И тут появился Славик. На него было больно смотреть. Создавалось впечатление, будто его только что выпустили из застенков гестапо.

– Ты опять за свое? – Злобно прошипел Вова.

– Да-а, – жалобно протянул Славик, меняя зеленый цвет лица на синий. – Эти грибы есть нельзя. У меня под окном шампиньоны выросли. Думал, нормальные…

– Играть-то сможешь, жертва ботулизма? – спросил я.

– В глазах не двоится – значит смогу, – ответил барабанщик, и у меня отлегло от сердца.

Зал ресторана был полон. Цыбульский почувствовал себя настолько счастливым, что принялся хамить:

– Не дай бог какая лажа – вылетишь в первую очередь. Шучу… Тебя, кстати, какая-то Катя спрашивала. Она тут, в зале. Красивая такая. Не пора ли начинать?..

Ресторатор взошел на сцену и, сорвав жидкие аплодисменты, провозгласил:

– Дамы, господа и случайные товарищи! В моем ресторане вкус услаждает слух и обоняние. Добро пожаловать в мир сытости и джаза!

Все-таки, в нем погиб конферансье.

Квартет звучал почти идеально. Публика оказалась настолько благодарной, что перестала слушать музыку через пятнадцать минут, отдавшись еде, выпивке и разговорам. В принципе, так и должно быть.

Катю я отыскал в самом углу зала. Она приподняла бокал с белым вином:

– Поздравляю. Выпьешь со мной?

– Конечно. Ты одна?

– Нет. С тобой.

– Ты обворожительна. Даже лучше, чем в «Артеке».

– А ты – дамский угодник, – улыбнулась Катя.

– Для тебя – всегда!

В тот вечер мы танцевали под «Серенаду солнечной долины» и были абсолютно счастливы. (Если есть на свете определение любви, то оно содержится в танце.) Ее мягкие губы касались моего лица, а теплое дыхание заставляло трепетать мое сердце. И ради этих мгновений я был готов пожертвовать всеми своими воспоминаниями.

– Я думала про нас с тобой, – сказала Катя. – Наверное, ты прав. Одиночество рождает презрение к себе. А я себя люблю.

– Я тоже тебя люблю.

– Поэтому думаю, что смогу и тебя полюбить.

– Ты не обманываешься? Вдруг я сделаю тебя несчастной?..

– Вряд ли, – вздохнула она. – В любом случае, это мой выбор. Обещаю ни в чем тебя не обвинять.

– Предупреждаю: у меня взрывной характер.

– Стану сапером.

– А еще я люблю пиво.

– С условием: без воблы не употреблять.

Как я мог не согласиться? Она была совсем рядом, и я не смел противиться своему счастью. В конце концов, имею же я право взять то, что мне принадлежит?..

Наши объятия длились до полудня. В постели Катя сразу запретила мне курить. Власть в моем доме менялась. Теперь предстояло научиться делиться своей свободой.

Зазвонил телефон. Чертыхаясь, я снял трубку. Это был Забудько. Он даже не соизволил поздороваться:

– Ты все-таки сволочь, что меня не взял. – И повесил трубку.

В течение дня мне пришлось принимать поздравления наравне с проклятиями. Гоша сообщил:

– Наслышан. Если нужен пианист – свисти. У меня канабис увял.

– Приходи, – говорю, – сегодня вечером, а то я играть разучился.

– Лишний тридцатник не помешает, – согласился Гоша.

Пидан был категоричен:

– Это ты виноват, что меня не уговорил. Надо было постараться. Теперь меня жена грызет. Говорит, что ты – предатель.

– Думаешь, буду оправдываться?

– Куда там! Твоя совесть замучилась и умерла еще до нашей эры! Купи новые ботинки и приходи в гости: тебя Муська заждалась!

Котлованыч пьяным голосом заявил:

– Подлец ты и наймит. Хоть бы проставился.

– Протрезвей, – говорю, – и милости прошу. Можно без грима.

– Ну, вот, пожалуйста. Слова подлинного подонка!

Боря Чертков поздравил:

– Давно пора! В среду забегу, раньше никак: записываю новую певицу. Поет как Моника Скатини!

– Что, так ужасно? – Спрашиваю.

– Хуже: она нашла восьмую ноту!

Миша Гапонов съязвил:

– Я так понимаю: гитарист у вас хреновый.

– Уж какой есть.

– Изгнать беса из коллектива!

– А у меня, – говорю, – через пару недель книжка выходит.

– Поздравляю. А о чем?

– Да о тебе, родимом.

– В смысле? – напрягся Миша.

– В прямом. Ни слова лжи.

– Зачем же так?.. Что, серьезно? Что я тебе плохого-то сделал? – Гапонов явно расстроился.

Слава богу, всей правды о Гапонове я не знаю, поэтому до сих пор жив…

Кульмис вдребезги рассыпался в комплиментах:

– Я так рад! Ты – гений уровня Лундстрема! Привет Екатерине Сергеевне. Я все знаю, и мне так хорошо! Темперович тоже счастлив.

– Кто такой Темперович?

– Вы не знакомы, но какая разница?

Действительно: какая?..

И только Таня сказала о самом главном:

– Прости, но я не ревную. Ты давно ее любил?

– Всю жизнь.

– А она?

– Она мне просто поверила.

– Тебе верить нельзя, – возразила Таня. – Твоей любви, наверное, можно.

Пятнадцатилетние люди жаждут славы; двадцатилетние ищут известности; в тридцать лет ограничиваются признанием друзей. Такова динамика зрелости.

Проснувшись, Катя спросила:

– Ты что, так и не ложился?

– Твоя красота не дает мне уснуть.

– Льстивый мальчишка. Я, правда, красивая?

– Поверь мне как нимфоману.

Если вы не помните музыку своей любви – послушайте Леграна, ведь слух души воскрешает чувство…