РеалIST

 

 

 

Тимоха Гальченко родился в Салтыковке. Его с детства обзывали Гитлером из-за крупной родинки под носом. Родители, простые советские инженеры, утешали сына как могли, но Тимоха мечтал скорее вырасти, и всем показать Кузькину мать. Во время Тимохиной службы в армии его родители погибли в автокатастрофе; начальство выразило свои соболезнования, но на кладбищенское место не раскошелилось, и маму с папой сожгли в Николо-Архангельском крематории.

После «дембеля» Тимоха устроился туда же: в крематорий – сжигать трупы. Конечно, он скучал по родителям, но привык проявлять мужской характер – тем более что теперь мог отпустить на лице буйную растительность. Правда, внешне Тимоха все равно напоминал бородатого фюрера. И тогда Гальченко решил бесноваться. Он хамил родственникам успоших, ронял тела перед кремацией и публично сожалел о крепком здоровье Брежнева.

Но тут в сентябре 1982-го умер маршал Баграмян. Полководца должны были кремировать и похоронить в Кремлевской стене. Процедура кремации – вещь ответственная, и Гальченко никто задействовать не хотел, но в тот же день бригадир его смены внезапно скончался от похмельного кровоизлияния в мозг, и поэтому Тимоху привлекли в качестве бригадира. Впереди маячило повышение со всеми причитающимися благами, но Гальченко выпил еще с утра. Поэтому когда тело привезли в «преисподнюю», Тимоха стал привычно, и потому – непринужденно рыться в карманах покойника. Стоящие рядом люди в штатском намекнули, что делать это нехорошо, на что получили:

– Нехорошо народ доводить. Полководец-то ваш людей до победы довел, а вы?..

Антисоветские речи возбудили гражданских лиц, и один из них строго приказал немедленно срезать с мундира покойного золотые маршальские пуговицы.

– Вам надо – вы и режьте! – заявил Тимоха и протянул ножницы блюстителю закона.

Тот подошел к покойнику, и уже было занес руку, но тут тело содрогнулось от хрипа. Штатский отшатнулся, побледнел и начал валиться набок. Второй его подхватил, успев процедить сквозь зубы:

– Режь сам, сучонок, я с тобой потом разберусь…

Тимоха отрезал, положив трофей в карман своего рабочего халата.

На следующий же день одну из пуговиц он продал знакомому барыге Барановскому, и с чувством напился. Он уже практически воспарил, но его вернули на землю все те же люди в костюмах.

– Где пуговицы? – спросили они, багровея от угрозы тюремного заключения.

– Вот! – предъявил оставшиеся Гальченко.

– Мало, – сжали кулаки люди в сером. – Где еще одна?

– Больше нету, – прослезился Тимоха.

– Кому загнал?

– Потерял, – всхлипнул пьяный Гальченко, падая на колени.

Его избили, пообещав посадить за кражу государственной собственности и незаконную торговлю драгметаллами. Через неделю Гальченко бежал к тетке в Хлыновку. В ноябре того же года умер Брежнев и КГБ стало не до Тимохи. Отсидевшись в деревне, Гальченко вернулся, чтобы продать квартиру и уехать навсегда. В Хлыновке он купил добротный дом, но тут же запил, поссорившись с теткой. Промышлял тем, что обрабатывал приусадебные участки у немощных старух в Масловке. С ним рассчитывались натурой: частью урожая либо самогоном. Поначалу Тимоха предпочитал урожай, но, в конце концов, втянулся, и стал пить как все. Уже спустя пару лет он ничем не отличался от сизоносых Масловских мужиков, блеющих по вечерам песню на мотив «Ой, цветет калина»:

Нету сельдерея,
Выдернули лук,
В баночке балдеет
Колорадский жук…

 Балдежу мужичья могли позавидовать не только пресловутые насекомые, но и Парижские клошары: напившись самогонки, пьяницы пускались в философские беседы о судьбах страны. Вывод следовал один – банальный, как единственный носок Тимохи Гальченко: «Россию продали жиды»…

Машина Гудмана скрылась из виду. Я направился в избу бабы Клавы, но у двери меня настиг бледный Тимоха. Окинул с ног до головы пронзительным взглядом гибнущего цербера. Хрипло выдавил:

– С Москвы?

– С нее, – говорю.

– Ну, как там?

– Нормально.

– А нам тут знаешь как? – И по блатному выбросил вперед ладонь:

– Тим-моха, бля.

Пришлось представиться. Гальченко посмотрел на ноутбук:

– Что это у тебя? – Он явно намеревался его спереть с целью дальнейшего обмена на опохмелку.

– Ядерный чемоданчик, – отвечаю. – Прислали к вам, чтобы в случае угрозы я нажал на кнопку.

Тимоха недоверчиво всмотрелся мне в лицо. Почесал репу. Осмелел:

– Закурить не найдется?

Я дал ему сигарету. Гальченко прикурил, выпустив из вонючего рта синее кольцо табачного дыма. Прошептал:

– То есть, еще не все?.. Не все продались?.. Могем еще?

– Могем, – подтверждаю.

– И сильно могем?

– Так могем, что всем тошно станет.

– Россия поднимется с колен, – пообещал Тимоха. – Вот увидишь! А уж потом!… – Он вдруг отвернулся и, протянув ко мне ладонь, жалобно простонал: – А угостите меня чем-нибудь, пожалуйста…

Я даже опешил:

– Чем?

– Ну, угостите чем-нибудь… Пожа-алуйста…

– Даже и не знаю, – растерялся я.

Гальченко повернул ко мне небритое синюшное лицо и тихо прохрипел:

– Ничо-ничо… Вот мы это… Подымемся с колен, и тогда пиздец тебе, очкарик жидовствующий. Весь народ обожрали. Сам-то, небось, потребляешь?

– Еще бы, – говорю. – Каждое утро – свежая кровь младенцев…

В воздухе запахло народным гневом. Меня спасла выскочившая на крыльцо баба Клава:

– А ну пшел! Иди, иди, не пугай человека! – И уже мне: – Да ты, Жень, его не бойсь. Он злой, но трусливый. А выпьет, так даже и не буянит: сразу с копыт валится…

Тимоха поправил на голове рваную кроличью шапку, дружелюбно улыбнулся:

– Да я же пошутил! Начальник, береги чемодан!.. – И, прихрамывая, побрел к соседнему дому, бурча себе под нос: – Тридцать три года лежал Илья Муромец! Но подымется Россия… Как пить дать подымется…

Ночью баба Клава громко храпела, лежа на печке. Бормотала во сне:

– Топорик мой… только топорик не отбирайте… Тимоха, изыди, все равно не налью!..

Козел блеял в сенях и стучал копытами.

Наутро я встал совершенно разбитый. Умылся холодной водой из рукомойника, вынес грязную воду в ведре, вылив ее за деревянным сортиром. Тут меня и поймал полупьяный Тимоха:

– Слышь, москвич, – ласково начал он. – А если жахнуть?

– В каком смысле?

– Ну, это… По Вашингтону!.. Типа «Господи, забомби и зачисти»!.. Слабо?

– Слабо, – отвечаю. – «Центр» приказа не давал.

– А ты скажешь, что, мол, Тимоха на пульт валенок бросил. Лады?

Я вспомнил, что Гудман оставил мне в качестве бонуса какую-то военно-стратегическую игрушку – если уж совсем тошно станет.

– Ладно, – говорю, – жди у крыльца, сейчас чемодан вынесу.

Гальченко блаженно улыбнулся и перевалился через низкий покосившийся забор. Я вернулся в дом, взял ноутбук, набросил на себя куртку и вышел на крыльцо. Тимоха неуверенно переминался с ноги на ногу:

– Думаешь, сработает?

– А как же? Хана Белому дому. И Пентагону хана. – Я достал из кармана компакт-диск.

– А ну покажь, – заинтересовался агрессор, вытирая руки о забрызганные грязью штаны. Осторожно взял диск, повертел, прочел: – «Стар ворлд вар». Что за херня?

– Программа по запуску ракет класса «Земля – Земля», – поясняю.

– А почему старая? Наколоть хочешь?

– «Стар», – перевожу, – это звезда. Атака через космические спутники.

– Запускай, – одобрил Тимоха. – Пусть помнят Хлыновку, вонючки американские!

Я вставил диск в дисковод, выбрал опцию «Ок». Гальченко воззрился в монитор. Там творилось нечто невообразимое: огромные ракеты поднимали тупорылые головы; красная кнопка «пуск» недобро пульсировала в центре экрана, требуя немедленного начала третьей мировой.

– Давай! Хуячь! – азартно крикнул Тимоха.

– Давай ты, – предлагаю. – Тебе, если что, ничего не будет, а меня – точно посадят. Видишь кнопку «enter»? Жми сюда.

Гальченко на секунду замялся, но через мгновение взял себя в руки, и с победоносным воплем «Хуяк!» звезданул по клавише. Монитор оскалился улыбкой «веселого Роджера» и показал, как взмывают в голубое небо смертоносные ракеты. Тимоха зачарованно смотрел на эту красоту.

– Теперь им точно крышка, – резюмировал милитарист, вытирая немытое лицо кроличьей шапкой.

– И тебе вместе с ними, – уточняю.

– Это как? – растерялся бомбометатель. – Я ж не для себя… я ж – для страны!..

– Кремль тебя точно по головке не погладит.

– И что будет? – испугался Тимоха, начиная бледнеть.

– Да ничего. Вычислят, с какого компьютера поступила команда, затребуют рапорт, а я доложу, как было.

– Заложишь, значит? – сжал кулаки Гальченко.

– Приказ такой. Обязан сказать правду.

Агрессор с минуту помялся, почесал в затылке, предположил:

– А, может, они не взлетели?

– Как это «не взлетели»? Монитор не врет.

Зловещие белые точки на полном ходу двигались к американскому континенту, оставляя за собой наглядную траекторию полета. Тимоха побледнел еще больше:

– Что же делать-то?

– Телевизор смотреть. Минут через пять передадут экстренное сообщение. Иди, любуйся.

Гальченко был на грани обморока. Он судорожно сглотнул и, прерывисто дыша, прошептал:

– У меня это… телевизор сломался… Точнее, пропил я его… А, может, перехватят? У них там, в Пентагоне, тоже ведь не дураки…

– Боюсь, что поздно, – отвечаю.

Эти слова потрясли Тимоху. Он схватился за голову и, отступая, взвыл:
– Бля-аха-му-уха! Еба-ать-колоти-ить!..

В эту минуту на крыльцо вышла баба Клава. Помахивая топором, вскричала:

– Опять блажишь, долбоклюй?!

Но племянник ее не расслышал. Он ринулся к себе домой, где заперся на засов и спрятался в погребе, опасаясь ответного ядерного удара.

– Чего это с ним? – спросила баба Клава, кладя топор на поручень.

– С колен, – говорю, – поднялся.

– Трезвый, что ли?

– Уже – да.

В мониторе появилась надпись по-английски: «Вашингтон уничтожен»…