Ебитеньевка и ее обитатели

 

Быль на и за гранью фола

 

 

 

 

 

Самая что нинаесть разглухая, чернушная полночь застигла Фисю с кузнецом возле покосившейся кладбищенской ограды. Фися схватился рукой за гнилую доску, жалобно и гнусно заскрипело.

– Тихо ты, морда Фантомасная. Услышит кто, всей деревней судить будут – шепотом прорычал Антон.

– Да ладно, не бзди, братан, на святое дело идем. Ведьмаку его сокровища на фиг не нужны, а мы, трудяшие люди, поживем маненько. Ты дитям свадьбы отгрохаешь, а я жигулетку куплю.

Представляешь, Тоша, сядем мы в жигулетку и поедем в тот самый Магадан, про который председатель рассказывал. А в Магадане том море теплое, кактусы разные. По кактусам бабы голые с абезьянами лазают, ласковые да покорные. Выпьем мы с тобой ихонной нерусской самогонки, в море всяко разно покупаемся и айда по интересам. Я к бабам, а ты к абезянам.

 

В темноте, словно угли, запылали глаза кузнеца.

– Фися сученок, ты опять нарываешься.

– Да не, Тоша, я просто к примеру. Откуда я знаю, может, тебе после бугая абезьяна подавай. А тут, пожалуйста, пользуйтесь, господин заморский.

 

Тоха зашипел, но смолчал, лишь легонько сунул кулаком Фисе под ребра.

– Ты мне лучше скажи, это правда, что вместе с ведьмаком закапывают его сокровища?

– Точно, Тоша, головой отвечаю. Золото у колдуна нечистое, его, сказывают, надо обязательно хоронять вместе с ним. Потому, если не сделать так, то или сам ночью приходить будет, или кого похлеще пришлет.

 

При последних словах Фися резко остановился и не ожидавший этого Антон ткнулся в него всем телом.

 

– Тпру, балда, пришли, – зашипел Фися.

– Дык, его, вроде, за оградой хороняли?

– Правильно, тока мы с тобой не наобокружку, а наскрозь прошли. Давай, доставай заступ, коли не бздишь.

– Че это я бздю-то, – дрогнувшим голосом прошептал кузнец. – Начинай уже.

 

Фися, поминутно оглядываясь, начал ковырять лопатой еще свежий могильный холмик. Наконец, запарившись, передал лопату другу, а сам, привалившись к оградке, стоял, отпыхиваясь.

 

– Эх, Тошка, возьмем казну, заживем как человеки, которые звучат. Гордо будем звучать, кузнечяра. И делиться ни с кем не станем. Хрена с два, кому нам отделевывать?

 

Из-за соседнего памятника высунулась страшная рогатая башка и спокойно так, но вместе с тем очень уж неотвратимо произнесла:

– Мнее.

 

Антон увидел с первого раза. В натуре, могильный холод сковал его члены, хотя и не все. По сути, он превратился в известную всему миру статую «Писающий мальчик».

 

А Фися, не врубившийся с первого разу, повернулся на голос и переспросил:

– Кому?

 

И снова та же башка, с гигантскими, в полнеба, рогами. И жуткий, замогильный голос, отвечающий:

– Мне, мнее…

 

В эту ночь в глухой таёжной деревеньке Ебитеньевка, по сути, было поставлено несколько новых мировых рекордов. Бег с препятствиями, прыжки в высоту, длину, да и в ширину, вопщем, тоже. Опомнились друзья только около кузни.

 

Сидели в траве, жадно хватая раззявленными ртами ночной воздух. Наконец, отдышавшись, посмотрели друг на друга. Первым расшевелил примерзший язык Антон.

 

– Ладно, Фися, ладно, ссука. Все чисто, никаких обломов, возьмем, как у бабы в штанах. Все, с сёднешнего дня не друг ты мне, а сука и антифашист. Где нахер находится, знаешь? Вот и ступай.

 

Фися, ни слова не говоря, встал и широко, по-моряцки ставя ноги, стал спускаться к Ряшке. Антону подумалось плохое.

 

Слышь, полудурок, ты куды пошел-то? Ежели топиться, так здеся мелко.

 

Фися втянул голову в плечи и трудно произнес:

– Поря, сёдни кашу горохову варила, пойду постирнусь. А скажешь кому, кузнецкая морда, – сонного стамеской зарежу.

 

На другой день бабка Калиниха судачила у колодца с такими же полупердуньями.

 

– Прицепилась, бедная, у ведьмакова памятника и ослобониться не могет. Стоит и плачет, меее-меее. А могила-то у ведьмака разрыта чуть не на половину. Видно, услыхал мою Зинулю и полез наверх. Вроде живую душу еще хошь одну с собой уташшить.

Ох – ах, бабы были в шоке.