Петушки

Петушки это то место, откуда начиналась вселенная. Для меня. Сам этот момент отчётливо врезался в памяти, навсегда в памяти и остался. По всей вероятности, было мне чуть больше года. Я уже был, но как бы ещё и не был. И вот вдруг всё то, что было не мной, пугающе неожиданно заполнилось возбуждённо-радостным существом, потрясшим всё моё естество. Как мне теперь представляется, это был дед. Ещё мгновение, и его могучие ручищи вырвали меня из небытия: я уткнулся носом в холодное стекло и впервые в жизни услышал:

– «Снег!!!»

И это уже было новое потрясение, куда сильнее и глубже прежнего, передо мной было само пространство. Необъятное и белое пространство. В чистом виде. Хоть оно и было чем-то наполнено, но я тогда ещё не знал, что это такое. Сирень, палисадник, лавочка перед ивой, дома через дорогу, земля, далёкий лес, небо. Всё это мне только предстояло узнать и наполнить всем этим это самое пространство. А в тот момент передо мной было это белое, и я в него сразу поверил. Поверил, казалось, раз и навсегда. И, поверив, я начал быть, потому что это пространство света невозможно было ничем заполнить до конца, так, чтобы пространства не стало. «Есть оно, – есть и я…»

Наша изба, обычная владимирская изба в три окошка со светёлкой, так и стоит на своём месте. Я могу в неё войти, подойти к тому самому окошку, присесть на корточки и смотреть на тот же снег через то же пахнущее холодом стекло. Только никакого чуда уже не происходит, всё в жизни бывает только раз.

Сейчас-то я знаю не только что, где и как в Петушках, но и что за тем дальним лесом, что за горизонтом. Я знаю, как устроена Земля, как выглядит наша Галактика. Американцы уже сфотографировали край Вселенной, и этот край так же существует в моём представлении, как и тот белый снег. Но там, на краю, пространство чёрное. И там я по чувству своему не начинаю, а перестаю быть, превращаясь в ничто. Поэтому порой по-детски хочется обратно, но нельзя – Время. Второе сильное воспоминание как раз и связано с ощущением времени. Воспоминание, как чуть не утонул. Запах речки, гладь воды, янтарно-коричневая игра света, камушки на дне. «Восторг первых ощущений бытия». И то ли в подражание кому-то, то ли по собственному побуждению я ложусь на воду вниз лицом. Я не знал, что там нельзя дышать, я, видимо, вообще не знал, что я дышу. Воздуха мне сразу же не хватило, мне нужно поднять голову, для этого нужно оттолкнуться рукой от дна. Я тянусь рукой вниз, головой вверх, и ничего не выходит. Ужас задыхания… Время от времени мне вспоминался этот ужас, но тогда я ещё не научился придавать значение воспоминаниям. Это потом уже бабушка рассказала, что купался я за больничным бором в Берёзке. В маленькой нашей речке, где была сделана для купания детей небольшая запрудка. Было мне два года. Это бабушкины слова:

– «Где-то отвернулась чуть, глядь, – а мой-то тонет».

– «И чего?»

– «Чего, вытащила, а так бы и утоп».

До этого никакого времени как будто и не было. А оно было. И когда его стало не хватать, когда я сам себе его нечаянно ограничил, я осознал его реальность. И оно началось, оно пошло, отмеряя мне срок. И когда-то его не хватит, и бабушка уже не вытащит. Об этом не хочется думать. Тем паче, что его всё равно не хватит. Как его может хватить?! Иногда я хожу на то место, в больничный бор, но там со временем всё заросло и переменилось. Оттуда совсем уже не видно церкви, из-за деревьев.

И для бабушки, и для многих и многих в Петушках время уже закончилось. Так мне кажется. А значит, когда-то оно и для них началось, точно так же, как и для меня. Когда ходишь по петушинскому кладбищу и видишь знакомые лица на памятниках, безразлично глядящие в никуда, невольно думается, что время уничтожает всё. Я люблю бывать на кладбище осенью, когда синева и золото листьев создают какое-то особенное, щемящее настроение и располагают к умиротворению. Как-то я бродил там, о чём-то вспоминал, думал о чём-то. Совсем не о смерти. И вдруг совершенно отчётливо осознал, что смерть, – да, – уничтожает всё, но она же и создаёт смысл, потому что нет ничего бессмысленнее бесконечности, бесконечного времени, бесконечного делания. Смысл это всегда законченность. А какую ещё можно придумать для жизни законченность?! «Лучше смерти не придумаешь». Хотя до этого мне казалось, что всё наоборот, – смерть делает всё бессмысленным: что бы ты ни делал, всё равно умрёшь, и все умрут, и всё исчезнет. Вместе со смыслом, со всяким смыслом. Выходило, исчезает не всё. Что-то не исчезает, а, значит, и не возникает. А если и смерть, и бессмертие одинаково для жизни бессмысленны, то так же для неё должны быть безразличны. И время должно быть безразлично. «Или что-то мы не так понимаем». Свихнуться можно было. Так и осталось: то так кажется, то этак. А эти с памятников смотрят, как когда-то при жизни глядели с фотографий из паспортов, без всякого выражения. Вот они, мол, мы. Разве что тень ехидства почудится порой сквозь их полное равнодушие. «Интересно, им-то там что-то открылось или нет?» И ведь, скорее всего, нет. Я-то когда здесь осознал себя собой, ничего мне ни о какой прошлой жизни не открылось. Или я не понял этого открытия…