Дом культуры

 

 

 

Гражданская война стала страшным потрясением для России. Кровопролитием были запущены необратимые процессы, самым коренным образом изменившие историческое направление огромной страны, где легко прежде уживался либерализм и самодержавие, где литературой славилась смекалка простого мужика и строились карикатурные образы чиновников и помещиков, где чёрною икрой мог отобедать рыбак, а аристократ с чайною ложкой дрожал вожделенно над икрой баклажановой. Некие красные боролись за новые идеалы, которые шли в разрез с устоями прежней жизни. Белые защищали благородное старое время, воспитанные в большинстве церковью и имперским величием, монархией. Но жизнь, как известно, склонна к переменам, и потому, видимо, что мир необходимо меняется и движется, что, безусловно, есть природа самой жизни, красные войну выиграли.

Много страшного случалось в войну, но куда страшнее события происходили после неё. Новый порядок будто бы уравнял между собой богатых и бедняков, крестьян, рабочих и аристократов. Всем пришлось перекраситься в красный. Но, несмотря на кажущееся равенство, некоторые оказались сильно краснее всех прочих. Такие товарищи, с оттенком красного куда насыщеннее всех остальных, терпеть не могли, ежели кто-нибудь собирался вдруг выйти из всеобщего равенства и перекрашивался в цвет посторонний. Наглеца ждала жестокая кара, а пролитая им кровь, как будто посмертно, окрашивала обратно его в цвет равенства и всеобщей свободы. Всё чужое, с неверным оттенком политической окраски, на долгие годы в стране оставалось под запретом. Запрещено даже было мыслить иначе. И не дай бог кому-то придёт в голову высказать вслух крамольную мысль, что, мол, красный цвет уж больно напоминает кровь и извращённым кажется такое удовольствие, когда день за днём наблюдаешь, как всё вокруг питается одной только кровью, служит ей и отдаёт честь. И что с ума можно сойти, как иногда хочется хоть чуточку своего воображения и капельку совсем заветной мечты, основательно упрятанных от чужих ушей и любопытных глаз, окрасить в другие тона.

За происходящим в России Сашка и Настасия Павловна наблюдали совсем скоро уже глазами настоящих европейцев. Прогуливаясь по Парижу, сложно было представить, как где-то по России через степь скачет в атаку конница, машут лихо шашками и улюлюкают всадники, и вдруг, словно раскатами грома перед страшной грозой, одна за одной громыхют пушки, вспучивая землю страшными ударами, взрывая и подбрасывая вверх комья земли, сбивая с ног лошадей и сбрасывая наездников, ломая об землю и тех и других, сминая и разрывая их в клочья; и следом, превращая всё в кошмарную кашу из мёртвых и раненых, зловеще стрекочет пулемёт…

Новости из России приходили спутанные и больше казались выдумкой очередного эмигранта, из сильных чувств складывающего рассказ как сказку, с кучей ненужных эпитетов и подробностей. Иногда из России пребывали белые офицеры, напротив, скупой оперативной обстановкой с полей рисующие картину ещё более туманную и совершенно лишённую переживаний. А русские в Париже переживали страшно и ждали одной только победы. И всё казалось, победа была рядом, но появлялся новый русский в Париже, и всё запутывалось снова.

В первое время даже Сашка ждал эту самую победу, но шли месяцы, и размеренно тянущаяся жизнь во французской столице успокоила его. Съешь круассан на завтрак, и жизнь тут же становится чудесней, и волей-неволей забываешь, что совсем недавно бежал через дремучие российские леса, шарахаясь от каждой тени. Одно только обстоятельство не переставало беспокоить Болдыревых – как сложилась судьба Василия Саблина. Живой ли он? Бьёт ещё большевиков или сгинул? Правда, когда кончилась наконец война, отважного казака стали вспоминать значительно меньше. Как будто не сговариваясь, и Сашка и Настасия Павловна приняли тот факт, что раз война выиграна красными, то Василий наверняка последнее своё сражение проиграл и, значит, погиб. А раз так, мучить себя тревожными предположениями было неразумно и даже опасно. Если Сашка поступил так совершенно неосмысленно, по наитию, словно психика его сама выстраивала барьеры, лишь бы отгородиться от страданий, то Настасия Павловна обдуманно и последовательно решила для себя скорее забыть Россию и весь тот кошмар, что преследовал их с момента гибели мужа. А лица погибших, совершенно лишние в Париже, если возвращать их в памяти без конца, привносили в жизнь минуты мучительного горя. Настасья Павловна рассудила так: думать сейчас нужно о тех, кто остался жив, а вспоминать мёртвых – только мучить себя, что, безусловно, дурная привычка, а вернуть всё равно никого не выйдет. Тем более есть у неё Сашка, которому нужна от неё забота и непоколебимая уверенность, что всё плохое осталось далеко позади.

В Париже Болдыревы жили в квартире Олега Сергеевича Власова, в прошлом крупного помещика и предприимчивого дельца, женатого на родной сестре Настасьи Павловны – Екатерине Павловне. После первой революции ему совершенно ясно открылось, какая скоро ждёт участь такого, как он, нажившего значительный капитал землевладельца, кому крестьянин не был в полной мере человеком, а больше скот. Человеком Власов был, в некотором роде, со смекалкой и дела свои вёл чрезвычайно ловко. Распродал он быстро земли, собрал сколько успел капитала и обратил всё в новое прибыльное дело во французской столице, вдобавок прикупил ценных бумаг. Детей они с супругой не завели, но в квартиру въехали такую, что вместился бы целый полк, однако родственнице с сыном, однажды постучавшей в двери, выделили одну комнату.

Болдыревым было довольно и этого, прежние лишения научили их ценить быт самый неприхотливый, а у Власовых им был предложен полный пансион: завтраки с хрустящей французской булкой и обязательно круассан, обеды и ужины, приготовленные каким-то особенным французским поваром, с длинной родословной, как у русского аристократа. А ещё каждое утро они гуляли в Булонском лесу с прыткой лохматой собачонкой Власовых. И у неё удивительно длинная была родословная, вполне, может быть, весомее, чем у искусного повара. Неизвестно ещё, кто из двоих по родословной был выше другого, могло вдруг обернуться так, что повару надлежало бы исполнить реверанс и, между прочим, изворотливо шаркнуть ножкой, приветствуя лохматую собачонку.

В Булонском лесу было похоже, завелась особенная мода среди русских – делать ежедневные прогулки, и зачастую все гуляли с собаками. Новоприбывшие легко были заражены здешними привычками и вслед за соплеменниками, по сроку пребывания считавшимися уже аборигенами, торопились достать с симпатичной мордашкой домашнюю псину, лишь бы не противоречить моде.

Не только в Булонском лесу, скоро по всему Парижу можно было встретить русских. Открывались повсюду русские рестораны и магазины, выступали по вечерам русские известные артисты. В православной церкви говели русские аристократы.

Однажды, гуляя по Парижу, Настасия Павловна разглядела кого-то в толпе и пристально, нахмурив брови, долго наблюдала. Потом указала Сашке пальцем на одного мужчину с газетой и произнесла: «Смотри, Саша, это из-за него Россия на краю гибели!».

Чем провинился этот господин перед Россией, Настасия Павловна не сообщила, но Сашка на всякий случай запомнил его лицо. Много позднее он узнал, что это был Керенский…

Настасия Павловна, прежде посещавшая церковь без душевного томления, а по необходимости, в Париже стала страстно верующей. Стояла, не пропуская, все службы, молилась истово и завела с православной окладистой бородой духовника. Церкви в Париже в то время вообще были полны православного люда, похоже, русская душа за границей нуждалась в утешении более горячо, нежели на родной земле. Не исключено, правда, что русскому человеку в изгнании, лишённому дома и царя, кроме как в церкви, нигде не было покойно. Да и где, кроме церкви, между образов, пред которыми горьких слёз пролито до краёв полное человеческого горя мёртвое солёное озеро; где ладаном пропитались стены; где зажжённая свеча – символ тлеющей жизни, где как не в церкви русский человек ощутит себя истинно русским.

Сашка вынужден был таскаться в церковь с Настасьей Павловной. Не то чтобы он шёл туда из-под палки: он видел, как меняется в храме мать, как в полных печали глазах её пламенеет таинственная сила, какая она становится сосредоточенная и как бы на своём месте, – ни капли не возникало в нём сомнений, что, безусловно, событие это важное, но вместо полумрака церкви он лучше бы бегал по солнечным улицам Парижа. Тем более у него появились в Париже друзья. Раньше, когда жили в доме, дружба его никак не могла выйти за границы имения, и дружил Сашка с деревенскими ребятами, которых Настасия Павловна обучала грамоте. Но в конце дня они убегали в свои избы, и дружить Сашке до следующего урока было не с кем. Племянник его, почти с ним одногодка, Алёшка, дружил с одними книгами и читал по-французски стихи, силой во двор не выгонишь. Сашка, бывало, отпускал ему за это хороших тумаков, как учили деревенские мальчишки. Сейчас вот и вспоминать стыдно. А вот французский он зря не учил. Среди его новых друзей прежде всего значились дети новых эмигрантов, кто оказался в Париже примерно в одно с ним время, но были, кто родился уже за границей, из семей эмигрантов ещё старой формации. Из такой семьи была Маша Орлова, принцесса Мари, как звали её родные. С виду натурально куколка с упрямо выпяченной нижней губкой, указывающей на характер весьма непослушный для особы столь юной, но известно, что повзрослев, такие непокорные девицы сводят с ума мужчин именно своим несносным характером. Мари Орлова была первая Сашкина настоящая любовь. «Месье Сашка, – говорила она ему, – вы большой остолоп. Вместо того чтобы во Франции жить по-французски, вы проказничаете и шумите, словно в России. Вокруг столько всего, а вы меня за косу тянете».

Говорила принцесса Мари с заметным акцентом и от этого слова её звучали вдвойне обиднее. Сашка скоро перестал задирать Мари и тянуть ей косу, а однажды подрался из-за неё с Николенькой Нечаевым. Николенька утверждал, что принцесса Мари станет его женой, оттого, что его папенька богат как индийский раджа и купит любого. За что Сашка вызвал его на дуэль и в честном поединке разбил губу. Был страшный скандал. Настасье Павловне пришлось много выслушать разного от негодующего старшего Нечаева, где мол, воспитание и манеры вашего Сашки, что за русская вольница в самом центре Парижа. Вдобавок Олег Сергеевич Власов оказался партнёром Нечаева в одном важном деле и накинулся с обвинениями сначала на Настасью Павловну, а потом и на Сашку. Настасия Павловна терпеливо молчала, и всё выслушивала, и становилась лицом похожа на икону, виденную Сашкой однажды в церкви. Потом смиренно извинялась. Требовали извинений и от Сашки, но он упрямо молчал. А Настасия Павловна униженно плакала. Чувствовал Сашка, что ничего дурного не совершил, напротив, сразиться за честь дамы – особое право благородного рыцаря. А кто он, если не рыцарь, обязанный защитить мать и даму своего сердца? Отец бы его понял, а Василий и того лучше, наверняка подсказал бы, как в поединке ловко применить хитрый приём, чтоб сбить соперника с ног. Николенька Нечаев, рассуждавший, что запросто может купить, что ему, Сашке, дорого, был его враг. Сашка считал, что по-настоящему дорого, никакими деньгами не купишь, это предмет бесценный, к нему одна дорога, и направление её укажет одно сердце. Взять, например, Настасью Павловну, сколько ей пришлось испытать, чтоб к Богу прийти? Сердце её доброе, материнское вело сквозь пылающую Россию дорогой, что и крепкий мужик бы не сдюжил, а в конце пути ждала её награда – тихий полумрак православный церкви и крепкая вера. Иногда Сашке казалось, что вера стала заменять ей всю настоящую жизнь и его, Сашку, случалось, она словно не замечала, когда он, бывало, звал её, а она только блаженно улыбалась и взгляд имела такой особенный, будто внутрь себя смотрит.

После драки с Николенькой Нечаевым Олег Сергеевич Власов сильно не возлюбил Сашку. Нечаев старший оказался злопамятен и решил отыграться на Власове, взял, да и изменил условия сделки, от которой Олег Сергеевич ждал хорошей маржи, а еле-еле вышло заработать хоть сколько-нибудь. В ответ он накинулся на супругу и Настасью Павловну, что мол, сорванца Сашку выпороть нужно как следует, да и не засиделись ли незваные родственнички в гостях? Уж больно крепко сели на шею и пользуются хорошим к ним расположением хозяина, а вместо благодарности делают убытки. Настасия Павловна выбрала вместо защиты капитуляцию и без конца только извинилась, да обеими руками держалась за нательный крест. К счастью, сестра её, Екатерина Павловна, женщина с характером, в том сражении сестру и Сашку отстояла.

– Ты, Олеженька, будь добр, коней-то своих осади. Прибыли твои да капиталы никуда, поди, от тебя не денутся, с лихвой всё окупишь. Только перестал ты между этих дрянных бумажек людей различать, всё тебе выгода мерещится. На сестру вот мою голос повысил, на Сашку кричишь. Да ведь он же ребёнок совсем! Эка беда приключилась, губу рассадил Николеньке. Да заживёт скоро губа-то, и не вспомнит Николенька обиды на Сашку. А Сашка вот запомнит, как родной дядя его безжалостно драл за шалость. Ну, Олег Сергеевич, знай меру!

– Катенька! Звезда моя! – голосил в ответ Власов. – Ты знаешь, что за человек Нечаев? Это глыба, а не человек, не свернуть, не сдвинуть. Он с самим Юсуповым в приятелях, вместе ворочают такими капиталами, Катенька, боже упаси в уме представить, столько ноликов, ведь рассудок православный тяжести такой не сдюжит, дрогнет и помутнение в тот же миг на него опустится, или того хуже, инсульт, Катенька! Такие там тыщи, такие обороты… Я опасаюсь вообразить даже, Катенька, эти нули… Юсупов открыл салон мод! Ты представляешь? И одевает в меха и платья богатых американок! Убийца Распутина задаёт тон в моде среди Парижской богемы! А я скажу, бесится с жиру! Нули нескончаемые вскружили ему голову! Нам бы, Катенька, нулей бы этих да единичек к ним накрутить поболее и, глядишь, не хуже Юсупова организуем салон. Ты же, Катенька, любишь на парижский манер одеваться? Вот и будешь весь Париж благословленный в платья одевать. А тоже вот мысль хорошая – откроем ресторан русской кухни, гурьевская каша и блины с икрой. Как тебе? Ведь для нас с тобою, Катенька, стараюсь, с Нечаевым у нас с размахом, по-русски, дело ширится! А этот сорвиголова Сашка своим безрассудством всё портит. Ну бывает, малые дети за чуб друг друга оттаскали, ну разбил, вдруг, губу, случайно может быть, но ты извинись! Из уважения к людям, что тебя в дом пустили и кормят за свой, между прочим, счёт. А он, словно зверёк какой, гримасы делает и, упрямец, на своём стоит. Дурно в гостях так вести себя, Катенька! Будто мы и не родственники вовсе.

– Знаете что, Олег Сергеевич! – по имени отчеству Екатерина Павлова звала супруга, когда хотела подчеркнуть ему, как серьёзно настроена, а в ту минуту она была полна решимости указать мужу его место. – Держите-ка себя в руках, будьте любезны! Между прочим, вы говорите о моём племяннике, единственном, хочу вам заметить. И если вы не забыли, Олег Сергеевич, вся семья его была истреблена. А вы всё о нулях да единичках. Совсем вы с вашим Нечаевым с ума посходили, облик человеческий теряете, Олег Сергеевич! Настасия Павловна моя родная сестра, а Сашка её сын, поэтому потрудитесь относиться к ним с должным уважением. Это всё, что осталось от моей семьи, не забывайте, а значит, они и ваша семья тоже.

В тот раз Екатерина Павловна Сашку отстояла. Бездетная не по своей воле она полюбила Сашку как родного сына, в то время как муж её был увлечён прибылями и оборотами, а жена была ему крепкий тыл, чтоб было чем отгородиться от суеты предпринимательства и не более того. Екатерина Павловна стала учить Сашку французскому языку и российской истории, чтобы занять его время, когда её сестру заметно стали больше волновать утренние и вечерние службы, нежели, чем занят сын. Каждый раз из истории она приводила ему примеры нынешней жизни, чтобы непоседливый по натуре Сашка верно понимал самую суть исторических событий.

– Гляди, Сашка, и запоминай, история – наука без формул и уравнений. Не однажды бились великие умы всё случившееся в мире свести к одному хитроумному расчёту. Представь, превращаешь все события в цифры, между собой складываешь, одно с другим перемножаешь, и открывается перед тобой будущее! Чудно было бы знать такую формулу, Сашка, тогда ни одной войны бы не было. Но учёные просчитались, одна величина всегда оставалась не точной. Это человеческий характер, Сашка, он оказался непредсказуем. В равных условиях разные люди ведут себя неодинаково. Но с другой стороны человеку свойственно наступать на грабли, о которые прежде не единожды был разбит чей-то крепкий лоб. Казалось бы, вот, полвека назад один упрямец убился, второму бы обойти, не лезть на рожон, а он лезет вслед первому и убивается насмерть. Быть может, это единственный закон истории неумолимо раз за разом свершающийся: однажды брошенные грабли ударят непременно снова в чей-то упрямый лоб. – Сашка, открыв рот, слушал и воображал такие грабли, а Екатерина Павловна продолжала рассказывать: – Но всё же история непредсказуема и удивительна, как бывает иногда непредсказуем и удивителен человек. А история, Сашка, она всегда про человека. Потому и изучать её увлекательно, как и наблюдать порой за отдельной человеческой жизнью. Вообрази, Сашка, в Париже сейчас проживают два совершенно разных человека, каждый из них в определённый момент истории был уверен, что спасает Россию, и действовал непоколебимо. Один убивал с другими Распутина, рассчитывая таким образом спасти царя, второй, в угоду воли новой власти, позволил царя погубить. Оба они теперь живут изгнанниками на чужбине, а Россия спокойно себе живёт без них. Никто из них Россию не спас, однако первого называют героем, второго презирают. Это тебе урок истории, Сашка, все мы жертвы исторических событий и судьбу предугадать не в силах. Россия прекрасно будет жить дальше, может быть, до следующей войны… Ещё тебе, Сашка, один урок: история учит, что человек останется всегда одержим властью и другими страстями, а значит, всегда будет между людьми смута и неприязнь, а значит, войны не избежать.

Историю учить Сашке нравилось, а вот французский давался ему тяжело. Если бы не Мари Орлова, и вовсе бы забросил. Но уж очень хотелось ему удивить эту маленькую надменную мадемуазель. Однажды он вдруг заговорил с ней по-французски, а она нежно улыбнулась ему и сказала: «Месье Сашка, а вы умеете удивлять», – и тогда Сашка решил: «женюсь!».

Когда Сашка выучил наконец французский язык, попутно он уже в полной мере набрался местных манер и был уже достаточно взрослый мальчик. Он уже и думать старался по-французски: легко и весело; русский язык в контрасте с всегда будто живо двигающимся в танце и сверкающим ночными огнями Парижем казался несколько мрачноватым. А Сашке очень хотелось жить легко и весело, страшное прошлое он всеми силами старался забыть. Парижане, словно нарочно, по любому поводу всякий раз улыбались, будто не было недавно страшной войны, а всё, что им было нужно – это веселиться.

Как-то Сашка наблюдал парад ветеранов войны на Елисейских полях в годовщину перемирия. Страшное это было зрелище, совершенно неуместное на улицах послевоенного Парижа. Изувеченные, без рук и без ног, волочились они, угрюмые, друг за другом отдать честь могиле неизвестного солдата. На лицах их застыли такие мучительные гримасы, словно только что они вырвались из боя и, оглушённые и обессиленные, отступают в расположение к своим. Простые Парижане с ужасом и отвращением смотрели на процессию, будто никогда и не знали войны, а гуськом ползущие по улицам калеки – это уродливый и бессмысленный спектакль, который неизвестно для чего сыграл в этот прекрасный солнечный день дешёвый захолустный театр. А вечером Париж, как ни в чём не бывало, снова улыбался и танцевал.

Сашке нравилось быть парижанином. Ему нравилось часто и без повода улыбаться и тайком иногда сбежать из дому погулять по ночному городу. Париж был прекрасен – шумный, яркий и весь полон жизни. И такой он был наполнен живой силой, что, бывает, родится в человеке, только стоявшем на краю смерти и внезапно избежавшем её. Будто всякий, кто находился в Париже в то время, был опьянён этой подаренной ему Богом жизнью и желал только растратить жизненную энергию на одно веселье. Сашка, сам того не зная, испытывал похожие чувства. Ему словно очень захотелось жить и всё бежать и рваться куда-то далеко вперёд, где непременно должна быть музыка и много, много улыбающихся людей…

Через два года после окончания Гражданской войны заболела Настасия Павловна. Заболела она как-то тихо и как будто случайно, но сразу стало понятно, что больна она безнадёжно и уже не выкарабкается. Не помогали ни иконы, ни молитвы, а врачей она к себе почти не подпускала, а звала в бреду одного мужа, и изредка был рядом с ней Сашка. Когда совсем ей становились плохо, Екатерина Павловна заботливо приглашала врача, но тот только хмурился и, качая головой, говорил, что отчего-то больная совсем не имеет желания жить, и спасти её может одно чудо. Но чуда не случилось. Также тихо и незаметно, как прежде заболела, Настасия Павловна умерла. Для Сашки весь мир словно перевернулся. Он нисколько не сомневался, как заболела мать, что скоро она расцветёт снова и встанет на ноги. Не мог он на минуту даже представить, что в Париже, где отовсюду звучит музыка и всего больше людей счастливых и довольных, нежели приметишь в толпе чью-нибудь грустную мину, может кто-то взять и запросто умереть. А мать его и вовсе, он считал, после стольких испытаний обязана была жить вечно. Но теперь её нет…

Сашка никак не мог примириться с этим. В первые дни после её смерти он даже не плакал, только глядел на её дверь и словно ждал, что она появится из своей комнаты, ласково улыбнётся и позовёт гулять его в Булонский лес с лохматой собачонкой Власовых. Когда похоронили Настасью Павловну, Сашка наконец будто проснулся и всё понял. Понял, что остался один в целом мире, и нет никого больше, кто бы ждал и любил его, как умеет только родная мать. Никому он остался не нужен, и не существует в мире такого места, чтобы он мог назвать его домом. Дом там, где с надеждой ждёт его мать. А её уже никогда не будет рядом. Как не будет отца, брата, зануды-племянника, никого не будет… Он остался один. Сашка наконец заплакал…

После смерти Настасьи Павловны Сашка был опустошён и сперва решительно не понимал, как ему жить дальше. Всё, что направилось ему раньше в Париже, весь этот непринуждённый, несколько небрежный даже уклад жизни вдруг стал ему противен. Вся эта музыка и улыбки казались ему насмешкой над его чувствами. Французские галантные манеры в поведении окружающих людей раздражали и злили. Екатерине Павловне, старавшейся утешить его, он сказал однажды:

– Я теперь решительно не понимаю Парижа, вокруг все улыбаются, а умер только что человек, все танцуют, а из захваченной России всё бегут люди, словно нарочно французы насмехаются над горем.

Екатерина Павловна на это отвечала ему:

– Сашка, в Париже улыбаются и поют, оттого что любят жизнь. Только что Франция пережила войну и видела много смертей, но если мы, русские, от горя становимся мрачными и замкнутыми, французы предпочитают петь и веселиться, чтобы защититься от смерти.

Сашка не хотел петь и веселиться, а по-русски становился мрачным и замкнутым. Екатерина Павловна, правда, всё равно не давала ему покоя и заставляла учить из дня в день французский язык. «Сможешь говорить как француз, по закону Франции станешь гражданином Франции, а пока, Сашка, нет у тебя страны и дома».

Сашке остро хотелось остаться русским, назло улыбающейся Франции, но язык он всё равно учил. На родине тем временем умер главный большевик Ленин, а вместо него стал править другой большевик Сталин. Русские эмигранты всё меньше стали говорить о реванше и, кажется, думали больше, как устроиться на новом месте. Опьянение свободой французской столицы будто бы кончилось, а тем временем жизнь продолжалась. Накопления, привезённые из России, истратились, фамильные драгоценности снесены были в ломбард, и белая эмиграция, совсем не привыкшая к тому, искала себе работу. Самые ловкие и элегантные, с офицерской осанкой, шли работать в рестораны и были представлены иногда как русские князья и, работая официантами, получали отличные чаевые. Некоторые, молодые совсем люди, из военных, знакомились с пожилыми американками, приехавшими в Париж развлечься. Пленённые галантными манерами русских офицеров, они становились добычей привлекательных, с русской изюминкой, жиголо и оплачивали долларами свои удовольствия. Но были и хитрые дельцы, и такие, кто честно трудился на разного рода производствах, после гудка, означавшего окончание рабочей смены, разбредавшиеся по своим углам и квартиркам.

Дельцы, подобные Власову, старались дела вести по старинке, по канонам русского купечества: подмазать где нужно, чтоб капиталец как по маслу ходил между нужными людьми; иной раз нахрапом проложить себе дорогу – в общем, делалось всё так, как в Европе совсем не принято было поступать. Редким ловкачам удавалось приспособиться к новым условиям, как например Нечаеву, уже совершенному европейцу, а некоторые ломали себе шею, через русский «авось» спотыкаясь о французские законы. Олег Сергеевич Власов, с неуёмной прытью обделывавший свои делишки, однажды, понадеявшись на злополучный «авось», неуклюже оступился и чуть не свернул себе шею. Но дела с того дня у него пошли не ахти. Счета лежали не оплаченные, и долги только накапливались.

Екатерина Павловна, ставшая после смерти матери опекуном Сашки, позаботилась, чтоб к семнадцати годам он получил гражданство Франции. Языком худо-бедно он овладел и говорил вполне уже сносно. Франция признала на месте старой России новое государство с названием аббревиатурой, и у русских эмигрантов не осталось никаких совершенно сомнений, что старую жизнь больше не вернуть. Возвращаться в страну большевиков и аббревиатур в большинстве своём никому не хотелось, и выходило, что русская эмиграция во Франции – граждане несуществующей страны, что безвозвратно сгинула в огне Гражданской войны. Стремились гражданство получить все, кто наконец в полной мере осознал своё настоящее положение.

Сашке на тот момент было решительно всё равно, гражданином какой страны ему предстояло отныне жить. Он стал до того замкнутым, что больше всего времени проводил в одиночестве за чтением книг. Из комнаты выходил редко, а школу пришлось ему бросить, потому как Олег Сергеевич отказался платить за его учёбу. Денег становилось у него всё меньше, и он экономил на любой мелочи.

– Пострелёнок этот, Катенька, пускай работать идёт. Лоб какой здоровенный вымахал, такого и на завод возьмут, и полотёром сгодится в кабак. Сколько на него истрачено, помилуй Господи, пора бы отработать должок.

Екатерина Павловна защищала Сашку как могла, но денег действительно не хватало, и пришлось Сашке идти работать. Устроился он полотёром в русском ресторане. Олег Сергеевич поспособствовал и договорился с нужным человеком. Страшно было Сашке оторваться от книг, от подвигов и увлекательных приключений, а взять в руки швабру с грязною тряпкой и с усердием начищать пол, не обращая порой внимания, какая вокруг накопилась грязь. Словно черти рогатые бесновались в аду ночь напролёт – столько бывало разного мусора. Но ничего, Сашке столько приходилось испытывать разного страха, что натереть пол до блеска оказалось ему по силам. Зато сколько известных артистов ему посчастливилось встретить! Он слышал, как поёт Вертинский и громогласный Шаляпин, что-то непомерно щедрое и настолько широкое, что у Сашки сжималось сердце и становилось ему тоскливо и грустно. Он вспоминал тогда мать и отца, и мерещился ему их старый дом, где все они были счастливы. Всё чаще и чаще приходила ему мысль, что он совершенно чужой в этой стране, где все так любят веселиться, что словно скрывают тем самым печаль; что по-настоящему искренне, кажется, поют только русские артисты...

Дела у Олега Сергеевича Власова совсем шли плохо. Он исхудал и стал бледен лицом, как будто бы поразила его сильная болезнь. Пришлось переехать в квартиру вдвое меньше и ещё больше сократить расходы. Сашка чувствовал, что он становится лишним. Однажды он откровенно поговорил с Екатериной Павловной, и она прежде расплакалась, а потом благословила его и помогла с переездом в маленькую комнатку, недалеко от квартиры Власовых, где Сашка с тех пор стал жить один.