Дом культуры

Встретила Родина Сашку Болдырева радушной хозяйкой. Был конец лета, и когда проезжал он поездом до места назначения, попадались ему, заглядывая в окошко, бескрайние поля, быстрые реки с отлогими берегами и густые зелёные леса. Отовсюду чувствовалось широкое безграничное раздолье, какая-то неукротимая сила, с какой неслась вслед убегающему поезду, словно казацкая залихватская песня, охватывая всё живое вокруг до самого горизонта, русская могучая душа. Везде Сашке чудилось русское и родное. Казалось бы, за окном такая же Франция, откуда он, благодаря судьбе и советскому офицеру Егорову, наконец смог выбраться в родные края. Но стоит пристальней приглядеться, стоит только повести носом на железнодорожной станции в медвежьем каком-нибудь углу, и тогда вдруг примечаешь, как вольно и глубоко дышится грудью, какие всюду Творец применил свежие краски, а что за древняя избушка прячется среди деревьев? Будто выглянет из неё тут же сказочная Баба-яга; чувствуешь в полную силу, что мир вокруг полнится и живёт единственно Русью.

После того, как Сашка вернулся с фронта, какое-то время он ещё пробыл в Париже. Заехал попрощаться с Екатериной Павловной, которая одна оставалась ему во Франции по-настоящему близким человеком. Благоверный супруг её Олег Сергеевич Власов сильно к тому времени сдал и совсем потерял хватку. Дела его шли из рук вон плохо. Французский характер ведения дел и партнёры, что оказались сильно его хитрее и предприимчивее, высосали из него все соки и оставили одни долги. Жили Власовы совсем иначе, чем могли позволить себе в другое время, когда Сашка проживал ещё вместе с ними. Екатерина Павловна, правда, оставалась вполне бодрой и решительной женщиной, в отличие от супруга, который выглядел усталым стариком и говорил совсем тихо и мало, нежели раньше, когда по любому поводу мог возвысить голос и даже прикрикнуть.

Екатерина Павловна расплакалась, прощаясь с Сашкой, и часто поминала Бога, хотя прежде церковь её занимала совсем мало. Умоляла беречь себя и с Божьей помощью постараться найти могилу отца, где преклонить непременно колени и обязательно помолиться. Так требовал христианский обычай. Олег Сергеевич сухо пожал Сашке руку и пожелал удачи, не сказав более ни слова.

Перед самым отъездом заехал Сашка на могилу матери и долго стоял над ней, уставив тяжёлый свой взгляд в надгробный православный крест, словно упершись в него для опоры, чтобы от тяжёлых мыслей, одолевавших его, вдруг не подогнулись колени. Оказалось, что более ничего значительного с Францией Сашку не связывало. А если и связывало, то давно связь эта была прервана, и одна надежда, что он скоро окажется на Родине, была в тысячу раз значимее, чем все годы, проведённые им в Париже. Получив свои документы в посольстве, Сашка Болдырев отправился домой.

Долгая была его дорога, но он не роптал. Напротив, было ему чудно ехать в вагоне через всю Россию в окружении русского простого народа. Видел он всякую публику. Ехал куда-то рабочий люд, крепкий и горластый, много было крестьян, что совершенно не отличались от тех крестьян, какие остались в его памяти с детского возраста. Было много военных, что впору было предположить где-то недалеко линию фронта и будто бы там сейчас шла настоящая война. Ехали бабы с детьми и солидные мужчины при шляпах, в костюмах и с кожаными портфелями, ехала куда-то молодёжь, шумная и весёлая, напомнившая Сашке французских студентов.

Он с детским каким-то восторгом наблюдал и подмечал всякого, каждому придумывал мысленно судьбу, воображая удивительные детали, переплетая со своею судьбой в невероятные сюжеты, будто в увлекательном романе. Все вокруг люди казались ему таинственно связаны с его жизнью, и прошлой, и настоящей, и в каждом видел он лицо запоминающееся и родное. Чем дальше поезд его мчался через Россию, чем ярче становились Сашкины чувства, объемлющие всё, что приходилось ему видеть вокруг себя. Не смутило его, а напротив, представилось ему как необыкновенное приключение, когда на самой границе за него крепко взялись советские чекисты, будто было это препятствие, через которое откроется дорога к долгожданному дому.

Снова задавали ему странные вопросы, искали какие-то заговоры, выпытывали имена белогвардейских шпионов, спросили даже, не длинная ли рука капиталистической гидры помогла ему вытащить Егорова из ямы и, может быть, он, Сашка Болдырев, вражий шпион, обманом ставший героем и лаврами своими заслужил себе пропуск в СССР, где станет теперь шпионить. Как и прежде на допросе у Гунько, Сашка отвечал честно и откровенно. Чекисты, допрашивавшие его, равно как и Гунько, все как один походили на кровопийц, подкрадывающихся к его горлу. Мёртвые глаза смотрели прямо в самую душу и словно гипнозом тянули из Сашки слово за словом, точно для того, чтобы он потерял бдительность, и тогда коварная гадина бросилась бы ему на шею и острыми зубищами разодрала сонную артерию. Но всё прошло совершенно спокойно, и ни один чекист не бросился рвать Сашке шею. В конце ему даже пожелали удачи. Одно, правда, огорчало его чрезвычайно. Родовой его дом принадлежал отныне государству. И никакая сила не сможет повернуть дело вспять. В советском государстве рассчитывать Сашка мог только на выделенный угол, при условии, что будет усердно трудиться. Вот трудом каждый советский гражданин был обеспечен как следует.

С другой стороны, никаких невыполнимых условий ему не было выдвинуто. Ежеминутно находиться под надзором было не нужно, и в целом Сашка оставался предоставлен самому себе. Он попросился жить ближе к дому, в ту самую деревушку, где однажды посчастливилось двум отчаявшимся беглецам обрести помощь и удалось уйти от погони. Дали Сашке бумагу, обязывающую его явиться в областной центр, в город ****, где приходилось ему бывать ещё в далёком детстве вместе с покойным отцом. По указанному адресу заглянуть в отдел НКВД для получения нового предписания.

Сашка выполнил всё порученное без колебаний. Пролетев поездом полстраны, выскочил на нужной станции и живо помчался искать Народный комиссариат. На улице окрикнул Сашка первого встречного мужика, и тот, нахмурив брови, услышав, что от него хочет незнакомец с улыбкой от уха до уха, ткнул пальцем в нужную сторону и буркнул, как добраться до места. Сашка поспешил дальше, а мужик поглядел ему вслед и подумал: «Пожалуй, пьяный совсем. С такою довольною рожей трезвый человек к чекистам не сунется. Сейчас его мордой об пол, как следует оттаскают, и улыбка к чёрту сотрётся с его довольной рожи».

Местные чекисты допрашивать Сашку не стали. Проверили только документы и сообщили следующее: в деревушке, куда он направлялся, теперь совхоз, настоящее чудо советской экономики. Жизнь его отныне неотделимо будет связана с этим совхозом. Там бывший барчук Болдырев станет трудиться во благо советских идеалов. Правда, непонятно было, каким точно трудом будут вытравливать барчука из новоявленного советского гражданина. Что такое «совхоз», Сашка понятия не имел, и какие необходимо иметь навыки, чтобы работать в совхозе, ему не было известно. Но всякое дело, каким придётся ему расплачиваться, чтобы однажды увидеть старый дом, нисколько не пугало его. На допросах ни единого раза не проговорился он и не спросил, где похоронена семья. Всеми силами скрывал Сашка, чего он действительно хочет, опасаясь, что, узнав правду, вмиг лишат его чекисты надежды увидеть родное гнездо и развернут обратно.

Единственное что удалось выяснить Сашке о своём старом доме, что он стал центром досуга для работников совхоза и разделён теперь на две части. В одной его части собираются после работы доярки, пастухи и скотники и устраивают между собой игры, например, шахматы и интеллектуально друг с другом соревнуются; а другую превратили в музей старой дореволюционной жизни. Один из чекистов сказал ему будто бы по секрету, но наверняка только чтобы расположить Сашку к себе и чтобы он вдруг оговорился и сболтнул лишнего, что музей страшно популярнее место между тружениками советских совхозов и колхозов. И свинарке и всякому овцеводу страсть интересно взглянуть, как жил дореволюционной аристократ. Водят туда экскурсии из многих городов и посёлков. И в одной из комнат, самой из всех скромной по размеру, представлены детские игрушки жившего здесь однажды младшенького барчука. И так ладно устроена экспозиция, словно игрушки раскладывал сам маленький барчук во время забавы, да так и оставил.

Сашка как услышал про свою комнату, так дыхание у него спёрло и чуть было не изменился он в лице, но внешне остался спокоен и ничем себя не выдал. Ничего не поделать, но его, Сашкино детство, которого несправедливо лишили его, как будто вынули из детской постели чьи-то грубые руки и бросили в морскую пучину, оказалось нынче предметом внимания чужих людей. Совершенно чужие ему люди топчут сапогами его дом и пальцем тычут в его любимые игрушки, приговаривая: «Смотри-ка, какой чудный у младшенького барчонка был медвежонок, верно, и думать не мог, что вырастет и станет белогвардейской гадиной! Однако ж, был ведь человек, ребёнок! А стал палач».

«Ну и пусть! – думал Сашка. – Пускай себе ходят. Дом всё равно только мой. Я в нём жил, отец жил, не они. Мне бы оказаться там, пройтись через гостиную, оглядеться, заглянуть хоть одним глазком в свою детскую и этим, может быть, успокоюсь и приму, наконец, жизнь».