Лишний

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за июнь 2026:

 

На чтение потребуется полчаса | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Что бы вы сделали, если в одну секунду остались бы совершенно одни, решительно без всяких средств к существованию и без всякой надежды, что случится хоть что-нибудь, мелкое стечение обстоятельств или событие яркое, широкое, словно эхом готовое прокатиться через всю вашу судьбу, способное разжечь в вас слабый огонёк новой надежды? Самое глубокое отчаяние охватывало вас хоть однажды? Самое глубокое разочарование жизнью, что ставит порой под сомнение саму идею жить, приходило к вам хотя бы раз? И что же вы делали в минуты самой мрачной безысходности, когда одно только приходит на ум – кончить всё разом?

Влас Егорович не сделал решительно ничего, когда случилась с ним страшная беда, когда иной бы, напротив, собрал все силы и бросился жить, как не жил никогда прежде, страстно, с напором. Влас Егорович в самый значительный миг отпустил совсем вожжи и в полной мере сделался равнодушным ко всему. Он как будто и не унывал, однако и сказать, чтобы он жил, что горела в нём искра, как, случается, светится внутри человека неутомимый огонь, влекующий его внутренним своим жаром шагнуть прямо в объятия шумной, стремительной жизни – такого про Власа Егоровича сказать было нельзя. Всё ему стало вдруг совершенно безразлично.

Власу Егоровичу совсем нечего было есть, но всё же изредка перепадали ему самые крохи, и этого вполне хватало ему. Может быть, и не хватало вовсе, однако Влас Егорович безучастно, будто не обременённый нисколько нуждой, съедал самую малость чёрствого хлеба и шёл себе дальше, словно как в старые времена отобедал как положено, для бодрости угостившись крепким ароматным кофе. Прежде наверняка обед улучшил бы его самочувствие до мягкой блаженной улыбки, а в нынешнюю пору лицо Власа Егоровича выражало полное безразличие ко всему, и ни одного раза, после случившейся беды, тёплая улыбка не освещала мрачную его физиономию.

Физиономия его не то чтобы всякий раз оставалась мрачной, скорее оттого, что никакая эмоция не захватывала Власа Егоровича так сильно, чтобы выразиться на лице сколько-нибудь внятно, всегда мимика его была покойна и бездвижима, отчего встречавшиеся ему люди, привыкшие видеть в улыбке признак добродушия, считали Власа Егоровича угрюмым и нелюдимым человеком. Но, в самом деле, всё было решительно не так. Влас Егорович был невероятно тонкий и воспитанный человек, и мягкий характер его располагал всякого относиться к нему дружелюбно и радушно. Он был приятным собеседником и искренне умел восхищаться самой обычной беседой. А шутки его наполнены были иронией самой изящной, и никогда он не умел обидеть человека ни словом, ни делом.

Случившаяся беда точно указала ему, что всякий человек есть обманщик и не стоит никакого взаимного чувства. Впрочем, в последнее время его совсем не интересовали люди, если только, бывало, прогуливаясь отрешённо и без всякого дела, он не сталкивался плечом к плечу со случайным прохожим, спешащим, может быть, домой к ужину, и тогда Влас Егорович растерянно поднимал глаза, и взгляд его преображался, оживал, наполняясь живым удивлением, с некоторым даже испугом, оттого что перед ним живой человек, поглощённый заботами, торопливо оправив пальто, снова исчезал из его жизни навсегда; и долго потом ещё, прогуливаясь в полном одиночестве, Влас Егорович вспоминал этого случайного человека, точно ближе его никого не было у него в целом свете, сохраняя в памяти навсегда миг этой случайной встречи…

Влас Егорович не имел дома, и не было у него даже угла, где можно было бы скоротать ночь, и скитался он часто, где придётся. Где застанет его усталость и захочется вдруг выспаться – искал он себе место потише, ложился, бывало, и на скамейку в скверике, укрытом от остального мира оградкой и мягким шелестом тополиных листьев, засыпая тихо и без всякой лишней мысли. Ничего не беспокоило его, и не был его сон омрачён бурными сновидениями, а словно темнота поглощала его на короткое время, и он глубоко утопал в ней, не оказывая никакого сопротивления. Он словно безропотно умирал, иной раз с надеждой, что никогда более не проснётся, а когда приходило утро и он просыпался, вздыхал с тяжёлой тоскою, думая, что снова впереди день и нужно куда-то идти.

Идти ему никуда не хотелось, однако всюду сновали люди, и ему становилось тесно и неуютно. Он сторонился шума и всякого движения, но как бы ни искал уединения, отчего-то ноги приносили его в самые шумные места, где толпа проглатывала его и он долго бродил среди людей, спутывая размеренное движение человеческой массы своей неуклюжей поступью, пачкая вычищенные до блеска туфли своими грубыми ботинками, всклокоченной бородой вызывая брезгливые гримасы на лицах чистых и свежих, от него испуганно шарахались, порой отпуская в его адрес грязные ругательства, но всё ему было безразлично. Вдруг, словно током пронизывало сгорбленную фигуру Власа Егоровича, он замирал и озирался по сторонам, совершенно поражённый. Казалось, он вдруг внезапно просыпался и в замешательстве силился выстроить порядок в своём сознании. Но всё было чужое вокруг и не настоящее. Тогда он закрывал глаза руками, стараясь снова вернуться в привычную ему темноту, и убегал прочь. Толпа сгущалась, заполняя живыми, спешащими телами пустоту, оставленную после бегства Власа Егоровича, точно живая плоть исторгла поражённую ткань и вместо неё зародились новые клетки, по закону жизни вынужденные спешить и захватывать собою пространство.

По-настоящему спокойно Власу Егоровичу было в одном только месте – на старом городском кладбище, где живые, шагнув между могил, понимали, что в этом мире они лишь гости, а мёртвое остаётся вечно. Всё вокруг на кладбище, казалось, дышало прошлым, размеренно и без всякой спешки, погружая редких гостей, проникающих из шумного настоящего, в таинственный мир мёртвых. Любой повод заглянуть сюда – мрачная необходимость шагнуть во владения силы совершенно непостижимой для человека, которую всякий чувствует на себе кожей, будто глядит на него из могилы нечто, разинув в усмешке немые уста, и тянет к нему свои костлявые руки. В мире мёртвых бьющая ключом жизнь замирает, и люди, полные силы, коченеют, чувствуя, что порывы их тщетны, а всякая страсть, обжигавшая им сердце, непременно иссякнет, и как затухают самые страшные пожары, затухнет непременно и жизнь человека, истлеет, прежде полная живой силы, плоть, и угаснут желания и чувства, погребённые под гранитной плитой.

Влас Егорович, нежели люди увлечённые и с заботами, чувствовал дыхание этой невидимой силы особенно остро: как только вступал он на землю старого кладбища, она всецело захватывала его, и душа Власа Егоровича совершенно успокаивалась, и будто бы плыл он между могилами бесцельно и неторопливо, словно утренний туман. Он не чувствовал никакой неловкости среди мёртвых, какую ощущают обычно люди, увлечённые жизнью, в которых кровь стремительно несётся по жилам. Таким кажется, что жить они будут вечно, а смерть – это болезнь, которая им не грозит. Полному жизни человеку часто неловко перед мёртвыми за свою неуёмную энергию, за то, что расточает порой себя на всякую ерунду. Всё у тебя в жизни скоро и невпопад, а на кладбище ничего лишнего и вечный покой. Для Власа Егоровича, напротив, всё было болезнью, что суетно, всё, что стремится к цели и имеет нужду, считал он нравственной ошибкой и потому совершенно бесполезным. Куда слаще мыслью погрузиться так глубоко в прошлое, где всё давно мёртвое, где нет никакого беспорядка и всё уже случилось, а значит, можно отдаться мрачной тоске без всякой утомительный спешки. Влас Егорович находил в тоске о прошлом наслаждение самое тонкое, хоть и не подавал совсем вида, но отдавал всю душу горести, и обречённо смаковал то, что не обернуть было вспять.

Пойдёт Влас Егорович по кладбищу неторопливо, заберётся в самые дебри, где буйная зелень вьётся сквозь старую покосившуюся ограду, где тополь, прежде стремившийся к небу юный исполин, под чьей тенью теперь дремлют останки былой жизни, возмужал и корнями ушёл глубоко в могилу, напитывая себя свежей силой от чужой смерти; встанет напротив древнего надгробия и старается заглянуть в прошлое. А в прошлом сладко и томительно, и всякое стремление уже свершилось. В прошлом, если случилась беда, непременно есть у неё финал, и сердце уже не рвётся от боли как прежде, а будто бы эхом отдаётся в душе горькое воспоминание, и мягко касается самого сердца, измученного прошлыми обидами, томительная грусть.

Власу Егоровичу нравилось оставаться в прошлом и тосковать. Он глядел с грустью на обвалившееся надгробие и представлял себе человека, что был там захоронен. Представлял судьбу его и заботы. Воображал, как он жил, а если на камне цела была гравировка с датами, отправлялся вместе с усопшим во времена его жизни, путешествовал по истории, участвуя в самых значительных событиях, из каких родилась эпоха. Так Влас Егорович мог простоять долго, мог не очнуться вовсе до самого вечера. Спешить ему было некуда, а если бы и существовало на свете место, где ему следовало скорее очутиться, Влас Егорович наверняка потерял бы к нему интерес очень скоро, ведь он считал, что если где и стоило ему быть, то именно там, куда уже принесли его ноги, без всякой цели, а по наитию, а то, что ждало его впереди, должно было случиться непременно без спешки. Не существовало на свете дела, способного увлечь Власа Егоровича и разжечь в нём огонь. Заброшенная могила была ему ближе живого человека, а разговор с прошлым – ценнее живой беседы.

Был, правда, такой человек, что воспринимал странности Власа Егоровича тепло и с улыбкой. Он понимал его боль совершенно ясно и всячески старался проявить участие в его судьбе. На кладбище, у самого входа, встречал своих прихожан старый православный храм, увенчанный широким византийским куполом. Храм был цвета небесного, необычайно мягкого, в погожие ясные дни кажущегося продолжением голубого небосвода, с которого вот-вот спустится на землю ангел с крыльями и божию силой истребит всякий грех. В храме служил дьяконом отец Алексий, человек весёлый, со смеющимися приятными глазами и окладистой бородой. Бороду он будто вычёсывал щёткой, такая она была гладкая и ухоженная. Власа Егоровича он приметил однажды, когда тот, согласно привычке, застыл над могилой ужасно древней, от которой не осталось уже ничего – сорняк хозяйничал на могиле, пустив корни всюду; железная ограда повалилась и проржавела, а каменный саркофаг развалился надвое в самой середине, словно дикая животная сила, погребённая внутри, вырвалась наружу, пробудившись от кошмарного сна, заявляя этому миру, что смерть не конец, а всё есть начало….

Влас Егорович простоял так с утра до самого обеда не шелохнувшись, не сделав ни одного движения, не издав ни звука, и отец Алексий сперва предположил, что на кладбище забрёл сумасшедший, и собрался уже отвести дурачка в церковь, накормить его и после вызвать кого следует. К Богу такого не сопроводить, он уже не однажды пробовал. Никакое безумие словом Божием излечить не получится – разговор с Отцом Небесным требует сосредоточения и искреннего чувства, а в голове сумасшедшего мир вывернут наизнанку, ни доброго, ни злого там не сыскать, холодными ветрами гонятся там мысли в неведомом порядке без всякого проку, но таким более других иногда требуется помощь. Алексий окликнул странного человека и вызвался ему помочь. Тот, будто очнувшись, ответил вдруг складно и лаконично, весьма удивив Алексия, что не нужно ему помощи Божией, что душа его больна и в язвах, а здесь тишина чрезвычайная и могильный холод питает его силы.

Отец Алексий, проявив недюжинное терпение, вкладывая в уста будто и не слова вовсе, а божественный нектар, уговорил Власа Егоровича угоститься чаем из самовара, вприкуску с медовым пряником. Тот согласился, уж больно был голоден, да и всякий раз оказываясь в прошлом над безымянной могилой, выматывался страшно. Отведали они и чая и закусили пряником, долго беседуя о разном. Отец Алексий нашёл в этой беседе удовлетворение невероятное, открывая замыслы Божии несколько иного, непривычного для себя характера, через слова человека, совершенно лишённого Веры, человека равнодушного и обречённого на одиночество. Влас Егорович вполне удовлетворился чаем и сладким пряником, к беседе оставаясь равнодушным, но та теплота, какою окружил отец Алексий своего гостя, разожгла внутри Власа Егоровича слабый огонёк, едва, может быть, заметный, от которого лёд в душе не тронуло бы теплом его, однако оба этих непохожих друг на друга человека стали встречаться часто и подолгу беседовать.

Влас Егорович не замечал, как ноги сами порой приносили его в храм. Отец Алексий с улыбкой встречал его и, если не оказывался занят, провожал гостя на прогулку, где, связывая их невидимой нитью, шла между ними увлечённая бойкая беседа, лаская разум одного, а второму приятно было не спешить и в доброй компании позволить своей мысли литься вольно и неторопливо, не обращая внимания на нравственные запреты. После прогулки они пили душистый чай, и Алексий угощал Власа Егоровича чем-нибудь обязательно вкусным, сдобной ароматной выпечкой или шоколадом. Но Влас Егорович всякий раз будто вспоминал о чём-то необычайно важном, поднимался и не прощаясь исчезал. Отец Алексий чудоковатость своего гостя принимал просто, без всякой лишней мысли, но переживал, если тот долго не появлялся.

Однажды Влас Егорович целый месяц не навещал отца Алексия, и тот было придумал себе уже всякий ужас. Молился усердно и вдохновенно, как никогда прежде и не просил у Бога, со всею страстью, чтоб мрачный собеседник его явился скорее живым и здоровым. И может быть, молитва его имела силу необыкновенную, или Всемогущий Отец как-то особенно чутко следил за их дружбой и развлекался странным её ходом, но отец Алексий обнаружил скоро Власа Егоровича совсем близко от храма, тот стоял столбом, разглядывая заворожённо заброшенную могилу. Могила была захвачена основательно травою, вся ею проросла густо, питаясь плодородной почвой. В основании её высился обелиск с православным крестом, а вместо эпитафии – даты рождения и смерти, и даже имени усопшего на почерневшем от времени камне рассмотреть было невозможно. Влас Егорович как-то особенно восторженно разглядывал православный крест, венчавший обелиск, и мысли его величественно шагали через прошлое, коснулись даже эпохи Петра и чуть было не заглянули дальше, как вдруг окликнул его отец Алексий.

– Ну что же ты, Влас Егорович, совсем пропал. Я уже в колокола хотел бить, народ поднимать на поиски.

Отец Алексий с укором взглянул на своего приятеля, который, пробудившись от мечтаний, удивлённо озирался по сторонам. Скоро взгляд его остановился на Алексии и стал снова осмысленным и глубоко печальным.

– Здравствуй, дьякон, – протянул недовольно Влас Егорович. – Всё печёшься о человеках? Собою наконец когда озоботишься?

Отец Алексий весело улыбнулся, услышав в голосе своего приятеля, ставшим ему уже привычным, оттенок грубой насмешки над всяким человеческим чувством. Как только в человеке открывалась «человечность» и любовь к ближнему, Влас Егорович чувствовал раздражение и, не скрывая нисколько своего отношения, говорил совершенно циничные вещи. Алексий знал, что причина всему – страшная обида на весь мир, которую Влас Егорович упрямо носил в себе и по случаю изливал желчью на окружающих.

– Ну-у-у, началось! Месяц не виделись мы, а он знай себе зубы скалит… Рад тебя видеть Влас Егорович! Подойди-ка поближе – обниму тебя.

Влас Егорович фыркнул, подходить сам не стал, однако дал обнять себя подошедшему Алексию и неловко, по-медвежьи, в ответ обнял дьякона.

– Ну, коли между нами снова мир, пошли нагуливать аппетит, а после угощу тебя чаем. Уж поверь, Влас Егорович, такого пробовать тебе не приходилось. Там одна травка намешана, м-м-м…. – до чего душистая! Нектар, ей-Богу! Пирожки свежайшие, нежные невероятно, натурально тают во рту, удовольствие самое восхитительное и, главное, – богоугодное. Никто тебя не осудит, Влас Егорович, ешь, сколько влезет.

Слишком показался худ Влас Егорович отцу Алексию. Измождённое его лицо выражало страшную усталость. Он знал, что тот скитается где придётся, а ест отнюдь не деликатесы, а самое простое, что, как искренне считал Алексий, отпускал ему в нужную минуту Господь, ревностно оберегающий Власа Егоровича от всякого дурного происшествия. Но сегодня он выглядел так, будто бы и малой крохи не было во рту у него целый месяц. Словно Господь отвернулся от упрямца, не дождавшись, когда блудный сын вернётся наконец в отчий дом. Упрямее осла был Влас Егорович: ежели поглотит его навязчивая мысль, тогда, кроме неё, всё ему было нипочём.

«Надо этот гранитный лоб прошибить чем-нибудь и накормить его как следует», – подумал с тревогой отец Алексий, взял под руку Власа Егоровича и повёл по кладбищу в самые глухие места, где отыскать можно было захоронение из прошлой эпохи с чудной печальной эпитафией, где надгробная плита укрылась могильным мхом и дремлет безмятежно над останками, там, где Влас Егорович особенно бывает ласков и покоен.

Стал отец Алексий расспрашивать Власа Егоровича, где он столько времени пропадал и отчего не заходил в гости на чай. Отмалчивался Влас Егорович долго и всё норовил увести разговор в направление ему приятное и увлекательное – спрашивал о тех, кто был захоронен однажды на старом кладбище. Особенно его интересовали такие, кто оставил в жизни сколько-нибудь значимый след. Но Алексий был неумолим и раз за разом возвращал Власа Егоровича из мира мёртвых в настоящее. Скоро не выдержал Влас Егорович напора, с каким лез к нему в душу Божий человек и ответил решительно и резко.

– Дьякон! Да что же ты всё не успокоишься! Всё тебе ответов подавай! Всюду тебе Его воля мерещится, всякого человека хочешь объяснить Его промыслом. Но в моей душе нет ему места! Оттого и не был у тебя долго…

Влас Егорович глубоко вздохнул и печально взглянул на отца Алексия.

– Ты же всё норовишь отыскать Его во мне, дьякон, чаем меня подчуешь, развлекаешь услужливо… весело тебе слушать безбожника и Верой его испытывать… Одно тебе нужно – чтобы Бог твой возобладал над всем, что есть, иного тебе и представить сложно… В тебе и человека уже не осталось, а всё молитва одна и заветы…

Влас Егорович замолчал, и лицо его сделалось мрачно и задумчиво, а отцу Алексию чудилось, что всё неожиданно замерло вокруг, птицы перестали щебетать и испуганные прятались на ветках густых вязов; кроны деревьев, колышимые лёгким, весёлым ветерком, перестали вдруг перешёптываться и будто прислушивались, что за смельчак из мира живых нарушает безмолвие храма мёртвых дерзкими своими речами?

– Чурбан ты настоящий, Влас Егорович! – не выдержал вдруг Алексей. – Неужто ты, как Буратино, из бревна деланный?! Так тот мальчишкой мечтал стать и всякую жизнь уважал, а ты? Неужто совсем в тебе не осталось Веры? Пускай, может быть, в Христа ты не веришь, а в человека-то? В человека ты обязательно должен верить, ведь сам человек, и дышишь и чувствуешь, как всякий человек.

Тут отец Алексий вдруг... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: