Идиот

 

 

 

Бабушку Боженька забрал к себе в 1996 году. В июне.

 

 

Мы с двоюродным братом Серёжкой приехали в деревню на следующий день.

 

 

Бабушкин гроб стоял посредине чисто убранной горницы. Вокруг мрачнели родственники, наши с Серёжкой дядья, их жёны и разом как-то сдавший дед. Во дворе сидели и тихонько судачили бабушкины подружки, такие же бабушки.

 

– Что, Егорьевна, завтра провожать-то будем?

– Нет, Климовна. Слышала, что Мишка сказал, старший-то Филипповны? Вера, младшая дочь, из Москвы не успевает приехать до завтра. Сказал – надобно дождаться.

– Ай-ай-ай…

– Сергеевна, ты пирогов не настряпала ещё?

– Нет, завтра уж займусь, раз такое дело...

– А у меня компот готов. Окрошку кто крошит, девки?

– Дык Егорьевна…

– Помню. Сроблю, сроблю…

 

Так было заведено. В случае смерти одной из подруг остальные помогали, чем могли. По крайней мере – от кулинарных забот безутешных родственников они освобождали полностью.

 

 

 

Ночевали мы в соседней с бабушкой комнате. Страшно не было. Нисколько. Было обидно за бабушку и безумно жаль её, хотя мы прекрасно понимали – той жизни, которую прожила она, с лихвой хватило бы на троих.

 

 

*   *   *

 

Утром я проснулся не от пения птиц, а от какого-то странного шума. Завывал ветер в трубе.

Я тихонечко подошёл к окну и выглянул на улицу. Попытался выглянуть. Не получилось – оконное стекло было сплошь изрисовано ледяными морозными узорами.

 

– Что за шутки? – пробормотал я, расцарапывая дырочку во льду.

 

 

Картина, открывшаяся моему взору, слегка склонила меня к мысли, что я всё-таки идиот. На улице шёл снег! И не просто шёл, валил! Валил огромными липкими хлопьями. Угрожающе накренившиеся столбы с трудом удерживали провода, больше похожие на канаты, по которым мы лазали в школьном спортзале. И ветер… Ветер словно сорвался с цепи.

 

– Ничего себе… – пробормотал я, переводя взгляд на тоненькую ветровку и летние туфли со сплошной вентиляцией, в которых я приехал вчера. – Серёга, вставай! С новым годом!

 

Это была та самая знаменитая буря 1996 года, следов которой до сих пор полно в наших лесах. Но мы-то об этом не знали!

 

Я ухватил трубку телефона с мыслью позвонить домой и предупредить, что задержусь. Бесполезно. Трубка даже не хрюкнула в ответ. Провода давным-давно были оборваны.

 

 

 

О том, как мы с Сергеем, облачившись в телогрейки и болотные сапоги, таскали от соседей все эти компоты-пироги, утопая по пояс в снегу, о том, как мы потом добирались до ближайшего города, рассказывать можно было бы долго… Речь не об этом.

 

 

*   *   *

 

Хоронили бабушку на следующий день. На санях! В июне!

 

С трудом добрались до кладбища, отворачиваясь от липкого снега, бьющего в лицо и с трудом удерживая беснующуюся лошадь. Быстро очистили от снега могилку, уже полностью занесённую.

 

– Серчает Он… – шептались за спиной старушки-подружки. – Не по-христиански получилось… Вера-то так и не прилетела из Москвы… Нелётная погода у нас… Зря день лишний ждали…

– А ну, перестаньте! – прикрикнул на них дядя Миша.

 

 

 

Гроб медленно опустился в могилку. И в эту секунду все, кто был на кладбище, удивлённо подняли к небу глаза – свинцовые тучи стремительно разлетались в стороны, словно где-то там, наверху, включили огромный вентилятор. Впервые за последние дни показалось солнце. Жаркое солнце, как-никак – июнь… Сугробы, закачавшись, принялись оседать прямо на глазах. На деревьях робко зачирикали ошалевшие от пережитого птицы.

 

– Ого… – пробормотал мой наивный братец Серёжка, скидывая дедову телогрейку. – Никогда бы не поверил, что такое бывает… Как так, Вовик?

– Не знаю… – я пожал плечами.

– Глянулась Ему Филипповна, вот и весь сказ, Вовша… Пойдёмте, помянем, как полагается… – обняла нас с братом старенькая Нина Егорьевна, лучшая бабушкина подруга. – Э-эх, когда же Он меня-то приберёт?

 

 

*   *   *

 

У каждого человека есть Ангел-хранитель. Должен быть. И не один...

 

Я уверен, что мои Ангелы – моя любимая бабушка Ольга Филипповна. И мама...

 

По крайней мере – я очень надеюсь на это…