В преддверии

 

(коллаж)

 

 

 

 

Куда нам деть себя, вылепленных спешно и в потёмках?

К Харону!

 

К Харону стекаем массой, зажав пятаки в зубах. Своего пятака мало, рвём у ближнего, желаем лечь в барку, чепухой приукрашенную. Будто не в Аид путь держим, а на ярмарку тщеславия и глупости. Всё идет на продажу. И только горы упаковочного хлама гоняет ветер. Жизнь наша обёрточная.

Что с нами?

 

Литераторы отдельным ручейком стекают. Стекают, собрав важно за щёки, как хомяки, шелуху словесную. Кое-кто гордо несёт букет словоблудия.

Слышите, сладкоголосые! Харон в страну безмолвия путь держит. И грустно, нежно так вслед хариты напевают:

Жизнь – мгновенье, вспышка света,

а за нею темнота,

для забытого поэта

наступает немота.

 

Всё канет в Лету, и нет иного исхода. Знаю, но не желаю массой, не желаю стадом.

В одиночестве, в стороне, Сам!

К чёрту Харона!

Но прежде, пока ещё в полной памяти, склонюсь в поклоне, паду на колени.

 

Боже, прошу суда твоего.

За поступки мои торопливые – кара!

За неверие в образ-безделицу – что?

Не сбивался я тупо с людишками в стаи, был один.

За гордыню вселенскую – что?!

 

Безмолвие.

 

Господи, дай надежду на смысл в существовании нашем! Мы приходим и уходим миллиардами, не зная зачем. Или ты не творец нам? И мы всего лишь слепое сцепление атомных сгустков: явились из пустоты, в пустоту и уйдём. Поиски истины наши – лепет несмышлёныша. Мы дети абсурда. Или забава для тебя? забава давно наскучившая. Тогда посмеёмся над судьбой своей.

 

Пустынно.

И Мефисто со смешком:

– Чудак, ведь Бог не зрит молекул.

В отчаянии кричу:

– Я не молекула, я Человек!

– Смешной какой. Ну, человек, к чему здесь пафос. Взываешь к Богу. Хочешь, встречу вам устрою?

– Ты? Как?

– Мы с ним в одной тусовке.

Расшаркался, устроил реверанс, язвит:

– Ну что же ты. Всходи на эшафот. Не бойся.

Махнул рукой, продолжил:

– Что жизнь твоя? Вот ты уже на плахе. Мгновенье – и рванут твой ворот на рубахе, и здесь же свист тупого топора. И всё, и ты в гостях у Бога. Что медлишь?

– Оставь меня.

– Ты струсил. Тогда укольчик в вену. Без боли, без предсмертных мук. Вмиг лапки кверху, будто бройлер. Вот реальность. Всё остальное поэтическая блажь. Да, ты блаженный. Блаженный бройлер.

– Изыди!

– Успокойся! Пусть не бройлер. Будь кем-нибудь ещё. Но сколь разнится суть меж вами?

– Сгинь, дьявол. Я человек.

– О, человек порой страшнее чёрта.

– Уйди. Взывал я к Богу.

– Взывал-то к Богу, а нашёл меня. Не странно ли?

– Тебя не понимаю.

– Что понимать. Единственную жизнь беря взаймы у Бога, все нищими приходите к последнему порогу. Заметь, слова твои, я мало что добавил.

– Травить мастак ты душу. Оставь, и так болит.

– Какие страсти. Страсти по Матфею! Ad hok. Я разгадал. Когда взывал ты к Богу, душа твоя хоралом истекала, финальным. Так ведь? Так! Хочу унять твой пыл. Сей опус не про вас. Ars longa, vita brevis.

– Пусть так. Оставь меня.

– Absolvo te. Ха-ха.

 

И вновь безмолвие. Ужасно одиноко.

Сам отойду строкой последней.

 

В мире этом мимолётный странник, многое, по сути, не приняв, всё же жизнь любил я без обмана, к сердцу своему вас всех прижав. Пусть в любви такой всё было странно, будто бы к зиме зацвёл миндаль на бездушном диком поле брани, и заносит снегом всё февраль…

 

Холодно. Замерзают слова на лету. Зима пришла, зима надежд наших.

 

Отрину цветастое, показное, пустое. Приму в строке аскезу.

 

Время неумолимо, выйду прощаться с миром. Небо ночное чисто – вечности миг открытый. Звёзды сияют ровно, путь освящён грядущий. Взгляд отрешённый брошу в прошлое мимолётно: жизнь могла быть прекрасной, но протекла напрасно.

Вспомню все слёзы близких, горечь утрат бесцельных. Стану искать прощенья, словно благословенья. Но не найду причастья в мире людей отпетом. Буду просить у Бога, буду просить немного: скупость предсмертной муки, благость прощальной мысли.