Она не похожа на человека

Человек тридцать нас набилось – в какую-то заваленную раскладушками комнату. Кладовка это или что… А говорила – квартирник! Кладовочник… Холодно. От раскладушек – прямо как будто дополнительный холод. Они летние какие-то, хлипкие, тонкие, настывшие, голубые с синим – прямо как наши губы. Стульев мало. Кто-то у кого-то на руках, кто-то на подоконнике. Там, на подоконниках, ещё есть место, но никто не рвётся, видно, что там вообще… зюзя! Что это за люди? Студенты, похоже. Есть постарше. Я насчитала четыре гитары. Барды… В общем, Аня наша – бард! И сейчас как споёт… Мне было заранее неудобно. Это ужасно. Вообще ужасно, что взрослые люди вот так… Сидит человек прямо перед тобой – и… Нет, я всё понимаю, у него, как говорится, своя волна прёт. Но ты-то тут при чём? Но… куда ж денешься?

Заходим – «Анечка, наконец-то!»… Почему наконец-то? Пришли мы рано. И плохо, что рано. Меня уже подзамучило это броуновское движение, каждый подбирается и делает «ути-пути» – Ане, разумеется, но мы же вместе, так что какая-то часть этих утей-путей, как брызги, на меня попадает. Хорошо хоть вид у Ани неприветливый, и каждый, как бы невзначай, отползает. Наконец, она сама подходит к какому-то старообразному мачо и долго и даже как-то гундосо говорит ему об «эффективности подобных мероприятий»!.. Аня меня ещё утром удивила. Просыпаюсь оттого, что свет в глаза. Смотрю на часы – семи нет. А она, вся джинсовая, усаживается в кресло и начинает с гитарой возиться. Я снова уснула, а она, видимо, так и просидела до десятого часа с этой гитарой. Чёрная джинсовая рубашка, чёрные штанишки… Приличный такой костюмчик. Уже и на цыплёнка не похожа. Скорее стриж какой-то. Волосёнки в хвост собрала… Перед выходом ещё и очки надела. Прямо… интеллектуалка! Где только вчерашняя беспризорница с её «чё»? Я бы, пожалуй, и не узнала, встреть вот так на улице… И настроение у неё такое… серьёзно, в общем, настроена.

Но с другой стороны – это ведь ещё хуже. Облажаться, когда ты так серьёзно настроен. Уж лучше бы как-то… шуткой, да?

– А очки тебе зачем? Вчера без очков, вроде, не спотыкалась…

– Мне реакцию видеть надо.

– А реакция будет?

– Будет.

Пела она последней, пятой. Все выдавали по две свои песни – о чём и было объявлено вначале, неким подобием конферансье. Так что, когда Аня выбралась на стул, с которого пели, мы этих своих песен уже восемь штук скушали. А тут – Аня… Нет, не так! А тут – АНЯ...

Я не искусствовед, но когда жарко – мне жарко, когда холодно – холодно. Так вот: Аня пела, и все мы оттаяли. А потом: Аня пела – и все мы замёрзли. Во мне уже, наверно, что-то никогда не оттает…

Первая песенка была вроде пьески. О том, как к нам во двор привезли самосвал денег, и каждый подбегает – или подходит, или на велосипеде подъезжает – и берёт себе много-много. Столько, сколько считает нужным. Или сколько сумеет загрести. Или сколько другой присоветует. Кто-то радуется, кто-то задумался, а кто-то дерётся, – получается суета и шум, но – солнце, и вообще праздник, и вообще – самосвал денег!.. Аня изображала и изображала, это были разные люди, разные голоса. Её просто не было видно, она сквозь этих персонажей не просвечивала, это были действительно они! Всё это было шуткой, театром, реальностью, всем сразу – но знаете, что больше всего меня удивило? Мне стало тепло. В песенке было лето. Солнечный яркий денёк. И я вдруг поняла, что я оказалась в лете! Я не мёрзну! Я покосилась на соседку – она перестала делать свои «зы-зы-зы», которыми раздражала меня с самого начала…

А потом была вторая песня. Наверно, зря она спела её последней. Все так и разошлись какими-то… подавленными. А может, и правильно, что последней, а петь что-то после – было бы как раз неправильно… Это была странная, какая-то… нелогичная, невразумительная штука. Но вся неразумность в ней как-то слоями укладывалась, укладывалась, и целое получалось… разумным… Это была… тягучая, тянущаяся просьба – к сыну. Что сын должен её похоронить. И что сколько ни возьми, а всё в гроб; но гроб широкий, много войдёт; ну и что, что войдёт, всё равно не пригодится; но, может, и пригодится, и тогда будет звенеть и сверкать, не будет тихо, не будет темно; и тогда – главное взять, взять всё, что поместится, всё, что войдёт; сын у меня хороший, ему только скажи: ты положи, положи, положи, положи… Она всё просила и просила, а потом оказывалось, что да, похоронил, и теперь, когда он ВСЕХ похоронил, её-то он должен беречь… Голос у неё был… Не знаю, как это назвать. Стало опять страшно холодно. Стало страшно…