HTM
Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2017 г.

Татьяна Ахтман

Иероглиф

Обсудить

Мини-повесть

Опубликовано редактором: , 10.11.2007
Иероглиф

«Древний Ханаан, казалось, своей географией был создан для вольнодумцев. Из маленького земного пространства, как из шляпы фокусника, возникают горы, долины, каньоны, пустыни, лунные пейзажи, буйная зелень, похожие на запёкшуюся кровь камни, воды всех земных океанов и мёртвого, обнаружившего себя под солнцем лазурным бликом из зазеркалья. Страна похожа на проходной двор, где торопливый путник ускоряет свой шаг, и даже сама планета здесь в геологическом раздоре: разрывается между своим восточным и западным полушариями, а где-то в подземельях Ханаана тискают друг друга в грубых объятиях слепые титаны»

 

 

Лиза поправила уставшую свечу, прилепленную на корпус печатной машинки у клавиатуры. Так холодно ей не было никогда прежде. Никогда она не мёрзла так, как здесь в Израиле. А ведь очутилась, чуть ли не в Африке, и теперь замерзает, как француз на смоленской дороге: сидела в сапожках, закутанная в платок и плед, на просевшем диване в пустой комнате. Электричество не подключили – они с мужем и детьми въехали в ещё не готовый к жилью дом, и теперь переживали неустройство. Недавно включили газ – появилась возможность греть воду, пить чай и обнимать грелки.

 

 

 

Была свирепая для этих мест зима со слякотным снежком. Тёплая одежда была скверной, но прикупить что-нибудь Лиза не решалась. Привычка отказывать себе стала символической жертвой, малым самоубийством: мне ничего не надо. Нужно было ей остановиться, успокоиться, но это казалось невозможным в начале эмигрантского марафона, когда позади ещё не простыл след прошлой жизни, похожей на лихорадочные сборы.

 

Ей необходимо было отстраниться от обстоятельств, сосредоточиться на себе – что может быть важнее? Но Лиза не знала этой и многих житейских мудростей, и потому штурмовала жизнь, как смертник, теряя силы и годы, со страстью отдаваясь самопожертвованию, запутывая близких надсадным "мне ничего не нужно". Так случается с теми, кто мерит собой других людей, приписывая им свои чувства и мысли.

 

 

Пламя свечи дрожало, едва освещая страницу с сероватыми буквами. Лиза представила себе исполинские страсти подземелий, слепых гигантов, скованных скалами, пытающихся пошевелиться, вздохнуть, расправить члены. Но, посочувствовав им, решила, что и ей тоже плохо в бетонной коробке...

 

"Воды Атлантики приходят к пляжам Средиземного моря, Индийский океан касается пальцем Эйлатского залива, а в долине Мёртвого моря рассыпаны бирюзовые брызги подземного прибоя. В Ханаане нет больших рек – нет необходимости объединять свои усилия и создавать государство, подобное Египту и Вавилону. Здесь каждый сам может утолить жажду дождевой водой – все равны под небом".

 

Лиза слушала шуршанье струй, но, странно, шум не казался похожим на дождь. И всё же это была вода... Взяв свечу, она отправилась на звук. В туалете на полу стояла уже приличная лужа. Квартира была куплена на новостройке через месяц после приезда, когда ещё только начиналась кампания по ловле новоприбывших душ, и сыр в мышеловке был почти даром. Банкам нужно было завлечь первую сотню-другую покупателей, чтобы те поманили с другого берега, мол, давай-давай, совсем не страшно, – окей, и тогда бы все ринулись вслед, подписывая векселя и не входя в коварные финансовые подробности.

 

Лиза с мужем оказались среди первых смельчаков. Их не увлекло многоголосье: “Потом будет лучше, дешевле”... “Это почему же?” – возражали они: ”Потому что едет миллион бездомных?”

 

Лизино "мне ничего не надо" в данном случае давало ей определённую свободу. Выяснив, что в случае смерти, долг не переходит к семье, она обрадовалась: повезёт выплыть – окей, а нет – лучше тонуть, зная, что дети на берегу.

Предложенная партия была проста, но, соглашаясь заплатить жизнью за проигрыш, Лиза не понимала закономерности этого решения, и, не зная правил игры, следовала им хотя и верно, но, подчиняясь внутреннему голосу – “из общих соображений”, что изматывает неопределенностью, и вместо удовлетворения от сознания правоты, она ощущала растерянность от неоцененности добродетели.

Так маленькие дети, умывая руки перед едой, огорчаются, оставшись без одобрения взрослых…

 

 

Эмигранты девяностых во многом были «маленькими»: хорошими и плохими, умными и глупыми, старыми и молодыми. Они не умели по-взрослому выгодно владеть своими силами, временем, желаниями, деньгами, и отправлялись в незнакомый мир со своими игрушками: горными лыжами, ракетками для тенниса, похвальными грамотами, сервизами, собачками, детьми и стариками.

Они верили, что “далёко-далёко за морем, лежит голубая страна, и дети там учатся в школе, и сыты всегда старики”… что “обетованность” – волшебное слово вроде “сим-сим”. Они укладывали в багаж коробочку с гвоздями и молоточек, играя в ответственность за будущее: “ничего не забыл? – нет, ничего, даже гвоздик взял” И хотя многое подтвердилось: и школа для детей, и сытость, и море – чувствовали себя обманутыми, ведь «взрослость» – возраст души.


~


Поправив наклонившуюся свечу, Лиза продолжала писать: «...мир был пуст и хаотичен, мысль бессвязна, а человек беспомощен... дом не защищал... воздух, вода, земля не были чисты; и дух Божий бесприютно витал над бездной...»

Позже она показала свою рукопись лектору курса истории, который Лиза стала посещать, и тот, пробежав глазами, сказал, что Лизе, спустя годы, будет стыдно за эти листочки. Она, конечно, милый и интеллигентный человек, но как можно так запустить себя... такая необразованность, безграмотность, надсадные и беспомощные попытки проповедовать банальности... скрижали какие-то: “просто физически трудно тащить Ваш текст. А это у Вас что тут ”архисложно” – это что? – из Ленина?” Лиза не знала, что сказать и откуда у неё взялось это дурацкое слово...

 

Встреча была у него дома в круглой комнате с высоким потолком, полуосвещённой газовым камином. Он предложил кофе, и Лиза торопливо отказалась, а потом жалела – так хорошо было бы обхватить ладонями горячую чашку, почувствовать её тепло всем существом, спрятать лицо в облачко пара.

 

Перед тем, как зайти, она в подворотне припудрила нос, подкрасила губы... Так много ждала от встречи... Должно быть, он прав, но... неужели он не видит, что никто ничего не понимает, что знания бессвязны и кичливы, а искренность вызывает раздражение и неловкость, словно обнажённая душа – срамное место.

 

Лиза спускалась по лестнице, не заметив, как за перила зацепился пояс от плаща и потерялся там навсегда...

 

Успешно окончив курсы еврейской истории, она поверила, что сумеет освоить новую профессию, которая приведёт к интеллигентному заработку. Эта была одна из тех безумных надежд, которые манят, когда приходит отчаянье.

Так, однажды, её осенило, что можно мастерить шляпки к парикам религиозных женщин по технологии, вычитанной ею когда-то в рубрике «Умелые руки» об изготовлении нитяного абажура с помощью клея, вазелина и надувного шарика.

Чудные пёстрые шляпки с цветами и бабочками! И, конечно же, не станет отбоя от покупательниц, которые заждались в своих бездарных пилюлях и шишках набекрень. Лиза даже поделилась идеей с приятельницей и пообещала взять её в долю, когда дело пойдёт. Приятельница не отказалась – просто посмотрела пустеющим взглядом и посоветовала поискать счастье в корзинах отходов на нитяной фабрике.

 

А затем пришла спасительная иллюзия о карьере историка, и Лиза даже однажды побывала на учёном семинаре. Ей запомнилось, как по парку вприпрыжку вместе с крупной девушкой бегал маленький седой историк в полотняных бриджах с накладными карманами и железными молниями, и как подумалось, что, верно, он бросил семью в Москве и теперь играет в «Ханаан». А у девушки были озабоченные глаза, она резвилась рассеянно и не в такт самозабвенному спутнику, должно быть, пыталась понять, чем обернутся для неё эти прыжки. И ещё запомнила, как супружеская пара кандидатов наук с крокодиловыми кейсами и улыбками тискали по углам доктора наук – главного на этом семинаре, и как читала рукопись учёная дама: по диагонали – хоп, хоп, хоп – и три листочка в левой стопке...

 

“Природа Ханаана разобщает людей, как дорога, по которой уходят. Здесь, в нескольких часах пути, можно оказаться в совсем ином мире, требующем иных умений жизни, потому в каждом из возникших здесь когда-то городов-государств были свои идолы".

 

Лиза старалась не слышать капель в туалете и продолжала писать: "Равенство под небесами проливается зимними дождями, и всяк волен собрать и сохранить для себя свою воду и жизнь. Человек зависит только от себя и неба – здесь выживают свободолюбивые одиночки. Индивидуализм – суть и внутренний закон Ханаана»

 

Мысль неотступно кружилась вокруг водной темы, и Лиза опять отправилась к своей луже и испугалась, оказавшись почти сразу на берегу. Нужно было останавливать стихию. Она провела осушительные работы и пошла вверх по течению: жидкость сочилась из-под карниза, и Лиза, вздохнув, стала действовать.

В начале она задумчиво покапала расплавленной свечой на щёль, для верности примяла пальцем тёплую затычку, и огорчилась, что красивое решение не сработало. Лизины тени волновались в тесном каре стен, и казалось, что за спиной собралась толпа зевак. В полу обнаружился предмет, похожий на крышку маленького колодца. Отковыряв её кухонным ножом, Лиза обнаружила отверстие в полу, и принялась строить запруду. На плотину пошли какие-то плохо различимые в колеблющемся свете предметы, и укрощённая вода устремилась в рукотворное русло.


~


Свеча погасла. Лиза долго шарила в темноте, нащупывая спички, а затем продолжила писать: «...так легко затеряться в игрушечной необитаемости. Ханаан создан для беглецов – здесь неподходящее место для постоянства. А вчера я ехала двумя автобусами в страшный дождь на работу, а когда добралась, то оказалось, что дверь закрыта, и никто даже не предупредил, что не нужно приезжать...» Лиза удивлённо перечла конец фразы и подумала, что придётся перепечатывать лист и это даже хорошо, потому что придумывать устала, и лучше что-то делать бездумно. Должно быть, тогда-то, она и впечатала злосчастное «архи» – мысль, освобождённая от работы над замысловатыми ханаанскими иероглифами, покружилась и отлетела в гнездо, словно птица с подрезанными крыльями.

 

Гнездо было в странном месте: там валялось просиженное кресло с замусоленными подлокотниками и вылезшими поролоновыми потрохами. Розовая кофта была набита пёстрыми тряпками, застёгнута на все пуговицы и связана собственными рукавами. Ещё там были почти целые чемоданы с ржавыми замками. Гнездо напоминало терновый венец, но крупнее. В нем можно было даже лечь на спину и закинуть руки за голову, согнув ноги в коленках, а можно было свернуться калачиком, но растянуться на животе, как любила Лиза, было уже нельзя. В тайничке – сбоку между прутьями – лежала поломанная золотая серёжка с большим сиреневым александритом, клеёнчатая бирочка с тряпичными завязками из роддома, где были написаны фамилия, время рождения и пол Лизиного ребёнка, красивая баночка из-под кофе, дневник и девять упаковок снотворного.

 

 

Вещицы хранили мифы, обречённые на забытье, как история варваров – так древние греки называли тех, кто не умел запечатлеть жизнь в изящной форме. А древние евреи верили в слово: что толку в беззащитных чувствах и мыслях, строящихся как карточный домик? Вот… мелькнула, ещё... как будто... возникает смысл... Но вяло, слабо и неумело собранные мысли рассыпаются, смешиваясь с чувствами, и опять не знаешь – как быть? Вновь обречённость на «чёт-нечёт» в чужой игре и то, что пересекутся адреса, календари и поезд из пункта «А» не разминётся с поездом из пункта «Б», сокрушая судьбы и разрывая связи.

 

Лиза могла бесконечно перебирать свои воспоминания, как чётки, и они звучали все тоскливее. Она точно помнила, что прежде мир был радостней, но воссоздать ритм и мелодию счастья не умела и думала, что, верно, прошло её время.


~


Сиреневый александрит с мерцающей многогранной обидой достался Лизе на память о родне – её круге. Вот, пожалуй, слово, что держит мысль. Круг – фигура на плоскости, как на шахматной доске, где летают только руки гроссмейстеров, а фигуры ходят по вечным для них правилам. Все упорядочено: тупость уверенна и последовательна, подлость бьёт из-за угла; у шахматного Гамлета выбор только в периметре, ограниченном ударом шпаги. А Лиза шла, не зная ходов, пока не оказалась на краю.

 

Подробности не в счёт – не всё ли равно... Ну, допустим, некто украл платок, устроил интригу, передвинул стрелки и, вот, выехал поезд из пункта “А”, и в тёмных яростных пальцах перестала биться голубая жилка: то есть, смешались ярость и пульс, отказали тормоза, исказилось прелестное лицо... Или, к примеру, налил спящему в ухо яду, тот замычал, дёрнулся и – ах, ах! – какая победа: шах и мат... И сбитые фигуры исчезают за краем…

 

…Тогда она вошла в ванную комнату, и присела на корзину для белья у стиральной машины “Чайка”. Шланг слива часто срывался, и тогда тёмная мыльная вода хлестала, как из пробоины в трюме. А клеёнка по периметру отклеилась, и её хочется содрать, как облупленную после загара кожицу. Но новая – молодая и розовая – не обнаружится. Вместо неё возникнет шершавый бетон, испачканный жёлтым клеем с черноватыми пятнами плесени – так выглядит край.

 

Лиза растолкла таблетки в порошок: сидела на краю ванны и толкла в чашке деревянной толкушкой для картофельного пюре. Почти у носа на трубе парового отопления сушилась школьная форма тридцать шестого размера, синяя, из Москвы. Муж привёз из командировки. Чтобы купить такую, нужно было предъявить паспорт с московской пропиской или дать взятку продавцу. А украинская – коричневая – сидит мешком и мнется.

 

Лиза пощупала ещё влажную ткань и решила прежде выгладить костюм, потому что им будет не до того. Она рассчитала, что четверг – самый удобный день. Прибрала, пересмотрела свои вещи, выбросила всё, что не сможет пригодиться, приготовила обед на неделю. В чашку залила воды на треть – больше она не осилит. Выпила горькую жижу, налила ещё немного из-под крана, взболтала, проглотила, помыла чашку, хотела поставить на место, но не смогла. Чашка упала и разбилась, а напоследок Лиза подумала, что кто-нибудь теперь наколет ногу.


~


«После смерти царя Соломона дом Давида раскололся на два царства: Иудею и Израиль. Началась «Эпоха пророков». Лиза вскипятила чайник, заварила чай и повеселела, улыбнувшись горячей чашке и мысли о том, как вынесло её, словно внутри был компас, к теме «Этическая концепция иудаизма в эпоху двух царств» – так называлась её дипломная работа.

 

«Почему Вы выбрали эту тему?» – спросил профессор. «Интересно» – ответила Лиза, не найдя более убедительного ответа. Но потом, спустя годы, поняла, что как больной зверь ищет лечебную траву, она искала закона, по которому может жить.

 

Соседка Лизы назвала тему своей дипломной работы: «о языке идиш». Пожилая москвичка с чувством рассказывала о языке своего детства, а Лиза представляла, как в германский язык вплетался иудейский диалект, и, возможно, тамошних немецких обывателей раздражал усиливающийся говор местечка, так похожий на их родной язык, но закодированный чужаками... для их тёмных делишек... бедный фатерланд...


~


Лиза поставила стакан на пол и продолжила писать: «Пророками были люди с ярким восприятием мира и обострённой совестью, со способностью слышать гармонию и отличать фальшивость даже в устоявшемся порядке, кажущемся для большинства стабильностью»

 

Лиза прочла и сама удивилась тому, что слова сложились понятней, чем породившая их и не совсем ясная до того мысль, и Лиза сама что-то узнала заново из своего текста. Если бы прежде её спросили, кто такие «пророки», она бы вспомнила надрывные проповеди о том, что Бог – в Душе, а не в Храме. Назвала бы имена, места, даты, подробности событий, и как этих людей уничтожила толпа, и как потом эту толпу уничтожила другая толпа…

А теперь Лизе ясно, что их «правда» была предназначена, конечно, не для шахматной возни в тогдашних королевствах, а обращена в вечность (“нетленка”– назвал такого рода тексты один знакомый редактор), и что теперешняя цивилизация, возможно, развилась из когда-то слабых и беззащитных пророчеств.

 

И ещё Лиза подумала, что если «мысль произнесенная – ложь», то истина обречена на кликушество или схоластику. И лучше одиноко сидеть в башне из слоновой кости, чтобы было в ней тепло, горела лампа под абажуром – и Лизина мысль привычно бежала из далёкой Иудеи с её гневными обличителями в уютную комнату с письменным столом у окна в сад и алой бугенвилией, обвивающей деревянную балку веранды.

 

Напротив – в кресле, откинувшись на высокую спинку, отдыхал пророк Иезекиль: сухощавая фигура, грустное лицо, джинсы, лёгкий свитер. Карие глаза внимательны, шрам на щеке, и видно, когда опирает подбородок на руку, продолжение шрама на тыльной стороне кисти. Объяснил, что это след от брошенного камня: хорошо, что успел прикрыться – не попало в висок.

 

Говорит глуховато: «И было слово Господне ко мне сказано: Я – слово Господа Бога... Ты, что бедного и нищего обманывал, грабежом занимался, залога не возвращал, притеснением притеснял, грабил брата, в рост давал и проценты брал... и на идолов обращал глаза свои... Все эти гнусности совершал – и жив будешь?»

 

Прочёл Лизину рукопись: «Почему так сложно? – спросил – заумное словосочетание... Почему не написать проще: о «заповедях»?»

 

Лиза пожала плечом: «Не знаю, пожалуй... «этическая концепция» – иероглиф, форма, придающая определённость, законченность работе многих мыслителей – точка над i, от которой можно оттолкнуться в разумном диалоге. «Не убивать, не лгать»... – заповеди, размытые временем, нуждаются в сосуде, чтоб не расплескать их зря перед невежей, который не жаждет их знать. Надрываясь, я тащила неуклюжие слова: «Клевета и воровство – зло». И мне возражали: «Почему? – смотри проще: просто немного не хорошо – не очень красиво; и это ещё, с какой стороны смотреть» На этот бессмысленный диалог я тратила силы и время – свою жизнь. А теперь скажу: «Вы не знакомы с этической концепцией, сударь? Расставим точки над i: не знаете азбуки, которой тысячи лет или врёте? А? Вы кто, дурак или подлец? Разберитесь, пожалуйста, что это с Вами? Эдак, гнусностей насовершаете, неправедник Вы эдакий, и пребудете без живой души. Нет, я не верю Вам ...так-то»

 

 

Иезекиль смеялся, по садовой дорожке прыгала упитанная птичка. Случилось счастье.

 

– Вы понимаете? – улыбнулась Лиза.

 

– Да.

 

– Понимание радостно, словно глоток чистого воздуха... Странно: свобода, равенство, счастье – все хотят одного, равны в своих желаниях: «Я хочу счастья – ты меня понимаешь?» – «Понимаю»... «Вот-вот... мы совсем одинаковы» – совсем близко... ещё немного усилий для общего счастья... Эх! Недостаёт самой малости. Кто виноват? В чём? – что равенство желаний бесплодно? Что можно всем, как один, взяться за руки и закричать: «Хочу счастья!». И крик оглушит всех – все оглохнут и наступит долгожданное равенство... но ненадолго: скоро станет очевидно, что у всех разное зрение и что окончательно равняет только смерть. Похоже, Господь Бог забыл какую-то важную заповедь: что-то о равенстве или… о посреднике… между Авелем и Каином.

 

– Посредник?

 

– Ну да! Иезекиль, неравенство трудно принять, если не верить в суперравенство... или хотя бы юристу... честному, чтобы рассудил, или полицейскому, чтобы наказал – какому-нибудь более сильному и доброму. Допустим, ну... нет покоя и воли, душа угнетена, законы слабы, люди подлы и пророчества невыносимы – как быть?

 

– А как НЕ быть? Вы умеете не быть? Не видеть и не слышать – не думать, Лиза? Каков выбор? Допустим, всё дозволено, и никто никого не остановит, хоть пропади всё пропадом! «Никто»? Опять? Нет, это чёрт знает что! Кто-нибудь, держите меня, эй... ЭЙ, на помощь!!! Кто – дежурный посредник? Ответственный вышибала или местный юродивый – хоть кто-нибудь, а то пропаду…

 

– Лиза усмехнулась: "Так и есть.… Но раз так…теперь… ничего мне не надобно! Калитку на запор, чтоб не скрипела, и прошу меня не беспокоить: я занята своей тайной! …Боже мой… опять «ничего»?

 

– Господи, да Вы, Лиза, дрожите. И впрямь холодина – вот, пожалуйста, вам и Африка... Нужно согреться: камин бы, горячий чай. Сжальтесь над собой, ведь сказано: «не убий» – не губи себя. Пусть Бог будет невидимым – там, в своей недоступности. Так всё просто и милосердно… Особенно теперь, когда слово проросло... в изящный иероглиф, и мир сжат в точку над i – этическая концепция...

 

– Иезекиль, Вы… утешаете меня? Я слышала, что пророки предупреждают о грядущем, пока есть выбор, но когда случилось то, что нельзя изменить, то утешают. Да?

 

– Лиза, столько пересудов о Заговоре Сионском: обвиняют и оправдываются суетно. Что же на самом деле? О чем мы тут с Вами договариваемся? Заговор существует, вернее... договор Бога с Человеком по имени... ну, не всё ли равно, коль скоро время уже рассудило людей – не так ли?

 

– Да?

 

– Договор существует, хотим того или нет. Он запечатлен в иероглифе из десяти заповедей – улыбнулся – в «этическую концепцию»

 

– Как просто и холодно. Иезекиль, я отлучусь на минуту: нужно проверить... там у меня течёт... в ванной...


~


Экзамен был назначен на девять утра в Иерусалимском университете Скопус. Предстояло прочесть фрагмент своей лекции перед аудиторией, и написать реферат на предложенную тему. Лиза пришла задолго, чтоб прогуляться по сказочно красивому парку, Она шла по дорожкам из цветного камня мимо белых университетских корпусов, скрытых в яркой зелени. Было видно, как на листьях и траве радужно испаряется роса. Появились первые студенты: по одному и группками, не спешили, располагались на скамейках и лужайках. Казалось, ожили картины Ренуара. Странно было знать, что неподалёку автобусы везут на изнурительную работу сонных рабов, тревожатся очереди просителей в чиновничьих лабиринтах. Рай, ад – здесь, в маленькой стране, каждый живет сам по себе – все равны под небесами и для каждого льётся дождь.

 

 

Для лекции было выделено двадцать минут, и Лиза, страшно волнуясь, сказала первые вызубренные фразы. И всё удалось, возникли лёгкость и кураж, она видела по лицам слушателей, что слова держат мысль: «Идея пророков заключалась в том, что Бог не в Храме, а в Душе» – что-то в этом роде, экзальтированное, как это бывает с первооткрывателями старых истин. «Ах – говорят они – кто бы мог подумать! Как это ново! ... «Архиново»!» И что-то в этой поздней и бурной весне есть неловкое, словно приход в гости некстати, и Лиза ощущала двойственность слов и чувств, как в любительском фотомонтаже...

Потом, спустя годы, поняла, что откровение не бывает чужим и по праву принадлежит тому, кто переживает его – как рождение, любовь, смерть и... утешилась.

 

Лиза получила на экзамене самый высокий балл, всех пригласили на неожиданный банкет, показавшийся ей сказочным пиром, а затем «пробило двенадцать»... Она возвращалась в съёмную квартиру, поднимаясь по ступенькам подъезда, словно всходила на эшафот: сумела взлететь и увидеть свою непрожитую судьбу, и теперь возвращается, зная, как могло быть, и что нужно жить, превратив это знание из муки... в печаль, как сказали пророки; суметь собраться в точку. Да, прекратить истерику, и Лиза плакала навзрыд, так что муж не сразу понял, что она получила высокую оценку, и был банкет…


~


Окно осветилось, упало на пол живыми картинками, поплыло по стенам – это приехал сосед-скрипач, у которого молодая жена, а значит, что уже начало девятого и пора прислушиваться к шагам на лестнице. Среди Лизиных видений было: ”Тихо шурша шинами, подъехала машина, хлопнула садовая калитка”. Видение являлось, как светлячки в ночи. У Лизы никогда не было машины и сада, но устало откидываясь на спинку автобусного кресла, она прикрывала глаза и в воображении проявлялась деревянная калитка в тенистый сад, дом и двор, окруженный живой изгородью, но иногда он терял периметр, и тогда Лиза опять забредала в терновник.

 

…Клеёнчатый квадратик когда-то был на запястье маленькой руки, похожей на веточку коралла. В ячейке из казённых пелёнок происходила таинственная жизнь, в которой сосредоточилась теперь Лизина душа. Если прежде Лиза должна была прислушиваться к себе, то теперь возник голос более загадочный, властный, и он звучал из иного измерения, смещая центр мира и лишая привычного равновесия. Был лютый февраль, из разбитого окна ледяной ветер дул в черные паруса советского роддома: уже неделю, как чей-то пьяный папаша-визитёр угодил камнем в окно, но стекло так и не вставили.

 

 

Лиза ощущала, что ширится пропасть между нею и другими людьми. Однажды она лечила воспаление лёгких в больнице. В палате лежало пять женщин. Среди них была старуха из белорусского села и молоденькая студентка. Обе были разговорчивыми и охотно исповедовались, уступая друг другу очередь.

Старуха говорила: ”Немцы подходят к нашему селу, а мы прячемся в сарае. Тут у меня начались схватки, и соседка говорит, мол, уходи рожать в лес, а то будешь кричать, выдашь меня и детей. И я пошла огородами, а там километра три до леса… в рост идти страшно и пришлось ползти“

 

– “Все удивляются, – вступает студентка, – что я пью кофе только с шоколадными конфетами”

 

– “Ну вот, – продолжает старуха, – добралась я до дороги, за которой лес, и больше не могу – рвёт меня на части изнутри. Я упала в грязь, и не могу выбраться ни туда, ни сюда... “

 

– “Пирожные ем только с чаем, а конфеты – с кофе, и все наши шутят, что Юлька пьёт кофе с шоколадом... ха-а-а...”

 

– “Я стащила платок с головы, подложила между ног, чтоб дитя в грязи не утонуло. А тут уже рядом взревели мотоциклы – гарь и тьма, как в аду. Но немцы меня объехали, даже не остановившись, слава богу...”

 

 

Лиза не могла смириться, сравнивая прекрасные рождественские картины, которым доверяла прежде, с оскорбительностью процедуры, которой подверглась сама. Она чувствовала, как плывут мимо её души трогательные образы мадонны, и пропадает нечто общее с кем-то или чем-то бесконечно дорогим и важным, которое ни за что нельзя утерять.

 

Драма рождения – начало судьбы… Она может быть похожа на романтичный аккорд из влажных завитков, разбросанных на белом батисте, капелек пота и резкого, птичьего – не её – крика; заламывания рук в соседней комнате, тихих приказов акушерки подать ещё воды... Может быть трагическим каприччес из летящей черной грязи, рёва мотоциклов, скомканного окровавленного платка. В сюжете, доставшимся Лизе, новорожденных принимали и уносили от рожениц, словно они были деталями в технологическом процессе, которые разобрали на отдельные части, и отправили на конвейере в разные стороны. В зале для родов стоял производственный шум: толпа голосящих рожениц и младенцев была безбожна, словно размножающаяся биомасса. Голос роддома был слышен на улице, и в соседних домах говорили: ”хороший район, только рядом роддом…” – и все понимали, что это такая же помеха, как стадион или зоосад.

 

Бесчеловечность происходящего с ней ощущалась Лизой сильней ошеломляющей боли, которая обрушивалась, пересекая дыхание. Нужно было уйти из чужого спектакля, спасти себя и младенца, спрятаться в лабиринты своей жизни, где можно встретиться и услышать друг друга и шорох шин, скрип калитки...

 

 

Что было бы с Русалочкой, если бы Создатель не был милосерден, превратив её в морскую пену? Ради любви к человеку она отказалась от своего дара: от голоса, от свободы. Что, если бы принц женился на ней, а она родила бы ребёнка, а затем всю жизнь молча страдала бы от каждого своего шага по земле, покорная злому колдовству… Или нет, она написала бы любимому письмо, мол, у меня был такой чудный голос, горы жемчуга и тонны бирюзовой воды... А он бы спросил, но где они?

 

Из тернового гнезда, свитого на земле Ханаана, как из шляпы фокусника, возникают горы, долины, поломанная серёжка с александритом, клеёнчатая бирочка, заговор, девять упаковок снотворного, милосердие к Русалочке... На лестнице послышались шаги. Заволновалось пламя свечи. Тихо шурша, подъехала машина, скрипнула садовая калитка...

 

 

1999г., 2006г.
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу

Рассылка '"НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА" - литературно-художественный журнал'



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

18.05: Андрей Усков. Грусть, тоска, печаль и радость (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


Уже собрано на:

05.06: Евгений Даниленко. Кипяток (сборник прозы)

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за март 2017 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2017 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2017 года

Номер журнала «Новая Литература» за декабрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за август-сентябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за июнь-июль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за май 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за март 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2016 года



 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Купить все номера 2015 г. по акции:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru
Реклама | Отзывы | Подписка
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!