Жертвенник. О сакральном и профанном литературного творчества

На чтение потребуется 12 часов | Скачать: doc, pdf, rtf, txt | Хранить свои файлы: Dropbox.com и Яндекс.Диск

 

 

 

Что мы увидели из религиоведческого ракурса? Во-первых, то, что идея Бога существовала во все времена. Выделение отдельных эпох магического или же научного толка наслаивается на базовую человеческую потребность быть в причастии к Высшему Существу. Во-вторых, мы увидели, как в ходе истории человечества Высшее Существо постепенно отодвигалось на дальний план, уступая место «вторичным» богам, более близким к земным человеческим нуждам, и сакральность этих богов напрямую служила их профанному применению. Наконец, в третьих, стало заметным, что по мере приближения к нашему времени, по мере потери церковными культами социальных позиций, функция посредничества между человеком и идеей Высшего Существа (Абсолютного Разума, Логоса, Истины) постепенно смещается от религии – к литературе.

Как ни парадоксально, речь идет не о церковной литературе, не о научной, и даже не о философской. Мыслить, искать истину, интеллектуально и духовно обогащаться человек предпочитает через литературу художественную. Почему так? Может быть, потому, что она легче для восприятия, ее увлекательней и проще читать? Доля правды в этом, конечно, есть. Но есть и другая, сокровенная доля: художественная литература – это литература образная, символическая; доступным, предметным, изобразительным языком она рассказывает о жизни не отдаленной, а приближенной к человеку, и через эту приближенность она проникает в самое сердце, в самую интимную глубь всегда одинокой души, и раскрывает в ней космос, и пробуждает самосознание, и помогает понять жизненно важные истины так остро и ярко, как не способны их донести никакие специальные тексты с их абстрагированными многомудрыми построениями.

При этом нельзя забывать, что все религии создавались писателями, ибо в основе всякой религии, несомненно, лежит текст. И разнообразные виды магии создавалась ими же, сочинителями. Да и науки двигались ими же – мечтателями, фантазерами. Все умозрительные системы в истории человечества рождались не иначе как через литературу, и в своем высшем, всеобъемлющем, божественном модусе литература стремится к художественности.

Художественная литература адресуется тому типу сознания, который принято считать архаическим. Основу такого сознания составляет духовность, то есть, единство человека и всей вселенной посредством души. Но если люди и сегодня художественную литературу читают, значит, душа существует, и ей потребна эта причастность, это сочувствие и соучастие в мифическом пространстве и времени, хотя бы изредка выводящие за предел обездушенного бытия.

Именно этой сакральной цели и служит писатель. Он стоит у истока художественного произведения. Мы уже знаем теперь, Кто поставил его в эту точку, Кто возложил эту миссию, Кто ниспослал сверхзадачу, Кто одарил даром творчества. Выкрутиться не удастся. Остается следовать трудным путем, понимая, что всё это – только Миф, и, тем не менее, всю свою жизнь подчиняя этому Мифу, в Нем пребывая, в Нем, исчезая, в Нем предельно самоосуществляясь.

 

«Миф может выродиться в эпическую легенду, в балладу или роман, либо выжить лишь в ослабленной форме "предрассудков", обычаев, ностальгии и т.д.; при всем том он не теряет ни своей сущности, ни своего значения».

«С типологической точки зрения странствия Одиссея или поиск св. Грааля находят отражение в великих романах XIX века, не говоря уже о развлекательном чтиве, архаическое происхождение сюжетов которого проследить совершенно нетрудно. Если сегодня детективы рассказывают о поединке преступника и сыщика (доброго гения и злого гения, дракона и прекрасного принца старых историй), тогда как несколько поколений тому назад предпочитали изображать принца-сироту или невинную деву в лапах "злодея", а лет сто пятьдесят тому назад была мода на "черные" и "безумные" романы с "черными монахами", "итальянцами", "злодеями", "похищенными девушками", "заступниками в масках" и т.п., то эти вариации в деталях отражают лишь колорит времени и смены общественных вкусов; тема же остается неизменной... Разумеется, каждый следующий шаг приносит с собой некоторое огрубление конфликта и образов… Но модели, пришедшие из далекого прошлого, никогда не исчезают».

«Взять лишь один из тысячи примеров: Ахилл и Серен Кьеркегор. Ахилл, как и многие другие герои, не женился, хотя ему и предсказывали счастливую и плодотворную жизнь, если бы он сделал это; но в этом случае он бы отказался от возможности стать героем, не реализовал бы свой "уникальный шанс", не обрел бы бессмертия. Кьеркегор прошел в точности через такую же экзистенциальную драму в отношении Регины Ольсен; он отказался от женитьбы, чтобы остаться самим собой, "уникальным", чтобы иметь надежду на вечность в обмен на отказ от модальности счастливой жизни в "общем". Он совершенно недвусмысленно говорит это в следующем отрывке из личного дневника: "Я был бы счастливее, в конечном смысле, сумей я избавиться от той занозы, которую я ощущаю в моей плоти; но в бесконечном смысле я был бы кончен"».

«Другими словами, человек, от чего бы он ни был свободен, всегда остается пленником своих архетипических интуиций, образовавшихся в тот момент, когда он впервые осознал свое место в Космосе. Тоску по раю можно различить даже в самых обыденных действиях современного человека. Идея Абсолюта не может быть выкорчевана; она может лишь подвергаться деградации. И архаическая духовность остается на свой лад живой, не в качестве акта, не в качестве того, что человек может реально осуществить, но в качестве творческой ностальгии – ностальгии, творящей автономные ценности: искусство, науки, социальную мистику и т.д.».