Жертвенник. О сакральном и профанном литературного творчества

На чтение потребуется 12 часов | Скачать: doc, pdf, rtf, txt | Хранить свои файлы: Dropbox.com и Яндекс.Диск

 

 

 

«"Естественно, теперь я [Кафка] уже не могу судить об этом с той же ясностью, ибо теперь я уже состою жителем этого другого мира, чье отношение к обычному миру подобно отношению пустыни к плодородной земле (сорок лет я блуждал вдали от Ханаана), и назад я оглядываюсь, как чужеземец; правда, и в этом другом мире я лишь самый маленький и самый беспокойный (это свойство я принес с собой, оно – отцово наследство), и если мне удается жить там, то лишь благодаря особому тамошнему порядку, при котором даже для самых ничтожных возможны ошеломляющие взлеты, но также, естественно, и падения, погребающие меня на миллионы лет на дне пучины. Разве не должен я быть благодарным, несмотря ни на что? Разве мне не пришлось искать дорогу сюда? А ведь могло случиться, что "изгнание" оттуда, совпавшее с исключением отсюда, раздавило бы меня о границы [курсив мой]. Разве не властью отца изгнание стало настолько неотвратимым, чтобы ничто не могло ему противостоять (ему – не мне)? Оно и вправду подобно возвращению в пустыню, с постепенным приближением к ней и детскими упованиями (в особенности в отношении женщин): "А смогу ли я еще пожить в Ханаане? "; но тем временем я уже давно нахожусь в пустыне, и все это лишь иллюзии отчаяния, особенно тогда, когда и там я бываю самым несчастным из всех, а Ханаан должен казаться единственной Землей Обетованной, ибо третьей земли людям не дано"».

«"Письмо дает необычайное, таинственное, возможно, опасное, возможно, спасительное утешение: оно позволяет выпрыгнуть из рядов убийц, оно –- наблюдение, ставшее действием… Наблюдение-действие становится возможным по мере того, как возникает высшего типа наблюдение – высшего типа, а не более проницательное, и чем оно выше, чем недоступнее "рядам" [убийц], тем свободней, тем неуклонней оно следует внутренним законам своего движения, тем выше и радостней его путь, не зависящий от чьих-либо ожиданий" (27 января 1922 г.)».

«Здесь литература утверждает себя как воля преодоления, как сила, противостоящая нападкам мира – того мира, в котором "всякая вещь чувствует себя взятой за горло": она – освободительный переход от "Я" к "Оно", от самонаблюдения, бывшего мучением Кафки, к наблюдению более высокому, приподнимающемуся над смертной действительностью в направлении другого мира, мира свободы» [Бланшо].