HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 г.

Цитаты и классики

Оскар Уайльд как критик. Психология писательства.

Обсудить

Цитаты из произведений

На чтение русскоязычной части потребуется 2 часа 15 минут | Скачать: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Купить в журнале за февраль 2015 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2015 года

 

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 4.03.2015
Оглавление

6. Писатель и общество. Инфраструктура литературы. Литературная ситуация в обществе.
7. Писатель и общество. Инфраструктура литературы. Писатель и критика.
8. Писатель и общество. Инфраструктура литературы. Писатель и читатель.

Писатель и общество. Инфраструктура литературы. Писатель и критика.


 

 

 

Необходимость художественной критики как общественного института

 

you asked me the use of Criticism. You might just as well have asked me the use of thought. It is Criticism, as Arnold points out, that creates the intellectual atmosphere of the age. It is Criticism, as I hope to point out myself some day, that makes the mind a fine instrument.

вы спросили меня, для чего нужна Критика. Это всё равно что спрашивать, для чего нужна мысль. Именно Критика, как пояснял Арнольд, создаёт интеллектуальную атмосферу времени. Именно Критика, как я сам надеюсь как-нибудь пояснить, делает разум совершенным инструментом.

We, in our educational system, have burdened the memory with a load of unconnected facts, and laboriously striven to impart our laboriously-acquired knowledge. We teach people how to remember, we never teach them how to grow. It has never occurred to us to try and develop in the mind a more subtle quality of apprehension and discernment.

Нашей системе образования мы обязаны тем, что захламили свою память грудами бессвязных фактов, а затем прилежно стараемся нагрузить других нашими прилежно скопленными знаниями. Мы учим, как запоминать, и никогда не учим, как расти. Нам и в голову не приходило попытаться обрести более развитую способность восприятия и классификации фактов.

The Greeks did this, and when we come in contact with the Greek critical intellect, we cannot but be conscious that, while our subject– matter is in every respect larger and more varied than theirs, theirs is the only method by which this subject-matter can be interpreted.

Её умели воспитывать в себе греки, и, соприкасаясь с их критическим интеллектом, мы не можем не признать, что доступные нам темы во всех отношениях шире и разнообразнее, чем у них, однако лишь их метод даёт возможность совладать с этими темами.

England has done one thing; it has invented and established Public Opinion, which is an attempt to organise the ignorance of the community, and to elevate it to the dignity of physical force. But Wisdom has always been hidden from it. Considered as an instrument of thought, the English mind is coarse and undeveloped. The only thing that can purify it is the growth of the critical instinct.

Одна заслуга по праву останется за Англией – она изобрела и утвердила институт Общественного Мнения, являвшийся попыткой придать организованность невежеству массы и сообщить ему столь высокое значение, что оно становится прямо физической силой. Но эта сила никогда не могла притязать на союз с Мудростью. Если рассматривать английский душевный склад в качестве орудия мысли, его надо признать грубым и недейственным. Усовершенствовать его может только одно – рост критического инстинкта.

It is Criticism, again, that, by concentration, makes culture possible. It takes the cumbersome mass of creative work, and distils it into a finer essence. Who that desires to retain any sense of form could struggle through the monstrous multitudinous books that the world has produced, books in which thought stammers or ignorance brawls?

Опять же критика, развиваясь и накапливая опыт, создаёт необходимые предпосылки культуры. Из массы созданного художниками и как попало сваленного в груду она умеет выделить существенное и ценное. Покажите мне человека, который желает сохранить свой вкус и чутьё формы, но при этом отважился бы подступиться к чудовищным нагромождениям скопившихся за историю мира книг, где спотыкается мысль и пиршествует безграмотность!

The thread that is to guide us across the wearisome labyrinth is in the hands of Criticism. Nay more, where there is no record, and history is either lost, or was never written, Criticism can re-create the past for us from the very smallest fragment of language or art, just as surely as the man of science can from some tiny bone, or the mere impress of a foot upon a rock, re-create for us the winged dragon or Titan lizard that once made the earth shake beneath its tread, can call Behemoth out of his cave, and make Leviathan swim once more across the startled sea. Prehistoric history belongs to the philological and archaeological critic.

Нить, которая позволит нам выбраться из этого тоскливого лабиринта, в руках критики. А если о той или иной эпохе не осталось никаких свидетельств и её история для нас погибла или вовсе и не была написана, Критике по силам воссоздать это прошлое по самому скромному реликту языка тогдашнего искусства, как человек науки по крохотной косточке и даже по отпечатку лапы на камне может воссоздать летающего дракона или ящерицу-титана, некогда заставлявших почву проседать под своей тяжестью, и вытащить на свет божий чудище, тысячелетия назад скрывшееся в пещере, и заставить левиафана вновь всплыть на поверхность кипящего от возмущения моря. Доисторическая история – это царство критика – филолога и археолога.

It is to him that the origins of things are revealed. The self-conscious deposits of an age are nearly always misleading. Through philological criticism alone we know more of the centuries of which no actual record has been preserved, than we do of the centuries that have left us their scrolls.

Ему открывается происхождение вещей. Самоочевидные свидетельства ушедших времён обычно обманчивы. Лишь филологическая критика позволит узнать о тех веках, которые не оставили по себе наглядной памяти, больше, чем мы знаем о столетиях, от которых дошли летописи и хроники.

It can do for us what can be done neither by physics nor metaphysics. It can give us the exact science of mind in the process of becoming. It can do for us what History cannot do. It can tell us what man thought before he learned how to write. You have asked me about the influence of Criticism. I think I have answered that question already; but there is this also to be said. It is Criticism that makes us cosmopolitan.

Такая критика может то, чего не могут ни физика, ни метафизика. Она может в точных, недоступных строгой науке понятиях охарактеризовать весь ход становления человеческого разума. Она может то, что не по силам и исторической науке. Она может узнать, что думал человек до того, как он выучился письму. Вы спрашивали, какое влияние способна оказывать Критика. Думаю, я уже ответил на этот вопрос, но можно добавить ещё вот что. Ведь это Критика делает нас космополитами.

Противоположная точка зрения: бесполезность художественной критики как общественного института

 

But, seriously speaking, what is the use of art-criticism? Why cannot the artist be left alone, to create a new world if he wishes it, or, if not, to shadow forth the world which we already know, and of which, I fancy, we would each one of us be wearied if Art, with her fine spirit of choice and delicate instinct of selection, did not, as it were, purify it for us, and give to it a momentary perfection.

И все-таки, серьёзно говоря: зачем нужна художественная критика? Почему не предоставить художника самому себе, чтобы он создавал, буде к тому стремится, новый мир или отображал мир, который нам известен и которым, полагаю, мы бы все пресытились, если бы Искусство, с его тонким даром отбора и отточенной способностью подмечать существенное, не очищало для нас этот мир, придавая ему, пусть на мгновение, вид совершенства.

It seems to me that the imagination spreads, or should spread, a solitude around it, and works best in silence and in isolation. Why should the artist be troubled by the shrill clamour of criticism? Why should those who cannot create take upon themselves to estimate the value of creative work? What can they know about it? If a man's work is easy to understand, an explanation is unnecessary…

Мне кажется, воображение создаёт – или должно создавать – вокруг себя сферу уединённости, ибо оно всего привольнее чувствует себя среди молчания и одиночества. Что за дело художнику до крика и брани критики? Отчего же, кто сами не способны творить, берут на себя смелость суждения о творчестве? Что они могут об этом знать? Если созданное художником просто для понимания, объяснения не нужны...

And if his work is incomprehensible, an explanation is wicked.

А если созданное им непонятно, объяснения преступны.

Критик воздействует самим фактом своего существования

 

The influence of the critic will be the mere fact of his own existence. He will represent the flawless type. In him the culture of the century will see itself realised.

Критик воздействует самим фактом своего существования. Он самое необходимое в литературе существо. В нём культура эпохи находит себя реализованной.

You must not ask of him to have any aim other than the perfecting of himself. The demand of the intellect, as has been well said, is simply to feel itself alive.

Нельзя требовать, чтобы он ставил перед собою иные цели, кроме самосовершенствования. Хорошо сказано: потребность интеллекта лишь в том, чтобы ощущать себя живым.

The critic may, indeed, desire to exercise influence; but, if so, he will concern himself not with the individual, but with the age, which he will seek to wake into consciousness, and to make responsive, creating in it new desires and appetites, and lending it his larger vision and his nobler moods.

У критика вполне возможно желание влиять непосредственно, только тогда уже не на отдельную личность, а на всё своё время, которое он будет стремиться пробудить к сознательной жизни и тем самым к творчеству, воплощающему в себе новые устремления и запросы, которые критик глубже всего постиг благодаря особой остроте своего зрения и тонкости своих переживаний.

Критик не обязан быть поводырём у художника

 

I am always amused by the silly vanity of those writers and artists of our day who seem to imagine that the primary function of the critic is to chatter about their second– rate work. The best that one can say of most modern creative art is that it is just a little less vulgar than reality, and so the critic, with his fine sense of distinction and sure instinct of delicate refinement, will prefer to look into the silver mirror or through the woven veil, and will turn his eyes away from the chaos and clamour of actual existence, though the mirror be tarnished and the veil be torn. His sole aim is to chronicle his own impressions. It is for him that pictures are painted, books written, and marble hewn into form.

Меня неизменно забавляет глупое тщеславие тех современных художников и писателей, которые чуть ли не всерьёз полагают, будто главная обязанность критика в том, чтобы разглагольствовать насчет их второсортных произведений. Самое лучшее, что обычно можно сказать о современном искусстве, сводится к тому, что оно чуть менее вульгарно, чем жизнь, а критик, отмеченный безупречным вкусом и безошибочным чувством утончённого, всегда предпочтёт вглядываться в серебряное зеркало или изящно сотканное полотно, отворачиваясь от хаоса и безвкусицы окружающей жизни, – пусть зеркало почти стёрлось, а полотно всё в дырах. Его единственная цель в том, чтобы запечатлеть собственные импрессии. Это для него создаются картины, пишутся книги и обращается в скульптуру мрамор.

Трудно быть критиком там, где литература невысокого пошиба

 

I have a foolish habit of reading periodicals, and it seems to me that most modern criticism is perfectly valueless.

У меня выработалась глупая привычка читать периодику, и сдаётся мне, что современный критицизм не представляет из себя никакой ценности.

GILBERT. So is most modern creative work also. Mediocrity weighing mediocrity in the balance, and incompetence applauding its brother–that is the spectacle which the artistic activity of England affords us from time to time... This is, indeed, only what one would expect, for criticism demands infinitely more cultivation than creation does.

Джильберт. Как и современное творчество. Посредственность в гармонии с посредственностью и немощность в союзе с невежеством – вот зрелище, которое нам порою дарит английская художественная жизнь... Но иного ждать нельзя, ведь критика требует куда больше культуры, чем творчество.

Anybody can write a three-volumed novel. It merely requires a complete ignorance of both life and literature. The difficulty that I should fancy the reviewer feels is the difficulty of sustaining any standard. Where there is no style a standard must be impossible. The poor reviewers are apparently reduced to be the reporters of the police-court of literature, the chroniclers of the doings of the habitual criminals of art. It is sometimes said of them that they do not read all through the works they are called upon to criticise. They do not. Or at least they should not.

Всякому по силам сочинить трёхтомный роман. Просто надо ровным счётом ничего не знать ни о жизни, ни об искусстве. А у рецензентов, я полагаю, есть особые трудности, и они в том, что необходимо поддерживать определённый литературный уровень. Когда нет стиля, никакой стандарт [или, как любят выражаться тупые редакторы российских журналов, художественный уровень] невозможен. Бедные рецензенты оказываются в положении репортёров при литературном полицейском участке, и вынуждены информировать о новых преступлениях рецидивистов от искусства. Их подчас корят тем, что они не дочитывают произведений, о которых должны отзываться. Да, не дочитывают. И уж, во всяком случае, не должны их дочитывать.

If they did so, they would become confirmed misanthropes, or if I may borrow a phrase from one of the pretty Newnham graduates, confirmed womanthropes for the rest of their lives. Nor is it necessary. To know the vintage and quality of a wine one need not drink the whole cask. It must be perfectly easy in half an hour to say whether a book is worth anything or worth nothing. Ten minutes are really sufficient, if one has the instinct for form.

Не то они превратятся в неизлечимых мизантропов или, да позволено мне будет воспользоваться словечком одной из хорошеньких выпускниц Ньюнэма, в неизлечимых женофобов. Да и зачем читать до конца? Чтобы узнать возраст и вкус вина, никто не станет выпивать весь бочонок. В полчаса можно безошибочно установить, стоит книга чего-нибудь или нет. Хватит и десяти минут, если обладать инстинктивным чувством формы.

Who wants to wade through a dull volume? One tastes it, and that is quite enough–more than enough, I should imagine. I am aware that there are many honest workers in painting as well as in literature who object to criticism entirely. They are quite right. Their work stands in no intellectual relation to their age. It brings us no new element of pleasure. It suggests no fresh departure of thought, or passion, or beauty. It should not be spoken of. It should be left to the oblivion that it deserves.

Кому охота тащиться через весь скучный волюм? Довольно и первой пробы – я думаю, более чем довольно. Знаю, и в живописи, и в литературе подвизается немало кустарей, которые вообще отрицают критику. И они правы. Их произведения по интеллектуальному уровню никак не связаны со своим веком. Они не доставляют нам никакого прежде не изведанного наслаждения. Они не намечают новых мыслей, не пробуждают новых страстей, не добавляют новой красоты. Так к чему о них толковать? Лучше предоставить их забвению, которого они заслуживают.

Критик и современный писатель

 

The actual art of to-day will occupy him less than the art of to-morrow, far less than the art of yesterday, and as for this or that person at present toiling away, what do the industrious matter? They do their best, no doubt, and consequently we get the worst from them. It is always with the best intentions that the worst work is done.

Искусство, которое мы видим сегодня, будет интересовать настоящего критика меньше, чем искусство завтрашнего дня, и еще гораздо меньше, чем искусство прошедшего, ибо те, кто возделывает художественную ниву в наш век, право же, немногого стоят. Конечно, они стараются изо всех сил, и в результате мы получаем все самое худшее, что только возможно в искусстве. Худшее всегда ведь увенчивает собой самые благие побуждения.

And besides, when a man reaches the age of forty, or becomes a Royal Academician, or is elected a member of the Athenaeum Club, or is recognised as a popular novelist, whose books are in great demand at suburban railway stations, one may have the amusement of exposing him, but one cannot have the pleasure of reforming him.

И, кроме того, если человек достиг сорока и сделался королевским академиком, членом клуба «Атенеум», признанным и читаемым романистом, на чьи книги велик спрос в пригородных железнодорожных киосках, то, может быть, и занятно развенчать его мнимое значение, но пытаться его переделать бессмысленно и скучно.

And this is, I dare say, very fortunate for him; for I have no doubt that reformation is a much more painful process than punishment, is indeed punishment in its most aggravated and moral form–a fact which accounts for our entire failure as a community to reclaim that interesting phenomenon who is called the confirmed criminal.

Для него самого так лучше – я не сомневаюсь, что вытерпеть наказание не так болезненно, как снести переделку, представляющую собой то же наказание в наиболее усугубленной моральной форме; кстати, вот почему в нашем обществе совершенно не умеют возвращать к нормальной жизни закоренелых преступников, которые весьма интересны как явление.

Искусство и журналистика

 

Mr. Quilter rollicks through art with the recklessness of the tourist and describes its beauties with the enthusiasm of the auctioneer. Mr. Quilter is the apostle of the middle classes, and we are glad to welcome his gospel. After listening so long to the Don Quixote of art, to listen once to Sancho Panza is both salutary and refreshing

Мистер Квилтер скользит по искусству как на роликовых коньках и описывает его красоты с энтузиазмом рекламного агента. Мистер настоящий апостол среднего класса, и мы рады послушать его евангелие. Когда долго слушаешь об искусстве д. Кихота, болтовня С. Пансо становится как здоровой, так и освежающей

Критика есть род искусства, низменное так же способно быть её материалом, как и высокое

 

But, surely, Criticism is itself an art. And just as artistic creation implies the working of the critical faculty, and, indeed, without it cannot be said to exist at all, so Criticism is really creative in the highest sense of the word. Criticism is, in fact, both creative and independent.

Да ведь художественная критика сама искусство. И как художественное творчество предполагает развитую критическую способность, без которой его, собственно, не существует, так и критика является творчеством в самом высоком значении слова. По сути, критика является и творческой, и независимой.

Criticism is no more to be judged by any low standard of imitation or resemblance than is the work of poet or sculptor. The critic occupies the same relation to the work of art that he criticises as the artist does to the visible world of form and colour, or the unseen world of passion and of thought.

Художественную критику нельзя судить по распространённым стандартам: похоже ли на жизнь, созданное скульптором или поэтом. По отношению к рассматриваемому им произведению искусства критик оказывается в той же ситуации, что и художник по отношению к зримому миру форм и красок или незримому миру страстей и мыслей.

He does not even require for the perfection of his art the finest materials. Anything will serve his purpose. And just as out of the sordid and sentimental amours of the silly wife of a small country doctor in the squalid village of Yonville-l'Abbaye, near Rouen, Gustave Flaubert was able to create a classic, and make a masterpiece of style, so, from subjects of little or of no importance, such as the pictures in this year's Royal Academy, or in any year's Royal Academy for that matter, the true critic can, if it be his pleasure so to direct or waste his faculty of contemplation, produce work that will be flawless in beauty and instinct with intellectual subtlety. Why not?

Для того чтобы сделать своё искусство совершенным, критику даже нет нужды отыскивать наиболее плодотворный материал. Все сгодится для его целей. И подобно тому, как из чувственности и нечистоплотности любовных увлечений неумной жены провинциального аптекаря, обитающего в скверном городишке Йонвиль-л’Аббэй под Руаном, Гюстав Флобер оказался способен создать классический роман, ставший шедевром стиля, так и настоящий критик, полагающий удовольствие в том, чтобы растрачивать свой дар наблюдательности на темы столь малозначительные, да и просто ничтожные, как отчётная выставка в Королевской академии за этот год, сможет создать произведение, безупречное по своей красоте, проницательности и тонкости ума. А почему бы и нет?

Dulness is always an irresistible temptation for brilliancy, and stupidity is the permanent Bestia Trionfans that calls wisdom from its cave. To an artist so creative as the critic, what does subject-matter signify? No more and no less than it does to the novelist and the painter. Like them, he can find his motives everywhere. Treatment is the test. There is nothing that has not in it suggestion or challenge.

Ничтожное неодолимое искушение для возвышенного, а глупость – тот вид Bestia Triumphans, который всегда способен привлечь внимание мудрых, заставляя их покинуть своё обиталище. И много ли значит тема для художника столь творческого, каким является критик? Не меньше, но и не больше, чем она значит для романиста или для живописца. Он схож с ними в том, что умеет находить свои мотивы повсюду. Меру его сил покажет истолкование темы, потому что нет таких тем, которые не таили бы в себе возможностей блеснуть проникновенностью и смелостью.

Свойства, которыми должен обладать человек, чтобы быть критиком

 

Temperament is the primary requisite for the critic–a temperament exquisitely susceptible to beauty, and to the various impressions that beauty gives us. Under what conditions, and by what means, this temperament is engendered in race or individual, we will not discuss at present.

Первое, чем должен обладать критик, – это особого рода душевный склад, наиболее восприимчивый к красоте и к различным впечатлениям, которые в нас возбуждает красота. При каких условиях и каким образом возникает в народе ли, в личности такого рода душевный склад – этого мы сейчас касаться не будем.

It is sufficient to note that it exists, and that there is in us a beauty-sense, separate from the other senses and above them, separate from the reason and of nobler import, separate from the soul and of equal value–a sense that leads some to create, and others, the finer spirits as I think, to contemplate merely.

Заметим только, что он существует, и что есть в нас чувство красоты, отличное от всех других чувств и стоящее выше их, отличное от разума, от благородных устремлений, от свойств души и по значимости своей не уступающее всему, что я назвал, – то чувство, которое одних побуждает творить, а других, кто, как мне представляется, наделён ещё более утончённым духом, склоняет просто созерцать.

...

 

The true critic will, indeed, always be sincere in his devotion to the principle of beauty, but he will seek for beauty in every age and in each school, and will never suffer himself to be limited to any settled custom of thought or stereotyped mode of looking at things. He will realise himself in many forms, and by a thousand different ways, and will ever be curious of new sensations and fresh points of view.

Истинный критик, разумеется, полностью искренен в приверженности принципу красоты, однако он ищет красоту во всех веках и в творчестве всех школ, и он не примирится со стремлением связать его по рукам той или иной общепринятой системой мышления или же стереотипным восприятием вещей. Он выразит себя во многих формах, тысячами различных способов, и ему всегда интересны необычные ощущения и небанальные взгляды.

Through constant change, and through constant change alone, he will find his true unity. He will not consent to be the slave of his own opinions. For what is mind but motion in the intellectual sphere? The essence of thought, as the essence of life, is growth. You must not be frightened by word, Ernest. What people call insincerity is simply a method by which we can multiply our personalities.

Свое подлинное единство он обретает в постоянной изменчивости, и только в ней. Он не сделается рабом собственных мнений. Ведь в интеллектуальной жизни разум – это развитие, разве не так? Суть мысли, как и суть жизни, – это ее постоянное движение вперёд. Не пугайтесь слов, Эрнест. То, что называют неискренностью, на деле лишь способ, посредством которого мы обогащаем свою личность.

Необходимость для критика иметь собственные пристрастия

 

A critic cannot be fair in the ordinary sense of the word. It is only about things that do not interest one that one can give a really unbiassed opinion, which is no doubt the reason why an unbiassed opinion is always absolutely valueless.

Критик просто не может быть справедлив в обычном значении слова. Действительно беспристрастное мнение мы высказываем лишь о том, что не представляет для нас никакого интереса, и именно поэтому беспристрастное мнение, в свою очередь, не представляет решительно никакой ценности.

The man who sees both sides of a question, is a man who sees absolutely nothing at all. Art is a passion, and, in matters of art, Thought is inevitably coloured by emotion, and so is fluid rather than fixed, and, depending upon fine moods and exquisite moments, cannot be narrowed into the rigidity of a scientific formula or a theological dogma. It is to the soul that Art speaks, and the soul may be made the prisoner of the mind as well as of the body.

Способные увидеть обе стороны предмета абсолютно неспособны увидеть предмет в его истинности. Искусство – это страсть, и в вопросах искусства Мысль неизбежно окрашивается переживанием, а оттого она скорее текуча, нежели определенна, и её невозможно сузить так, чтобы она превратилась в научную формулу либо богословскую догму, ибо она всегда сопряжена с неуловимо меняющимся – мгновение от мгновения – настроением. И обращается Искусство к душе, а душа может стать пленником разума, как и пленником тела.

One should, of course, have no prejudices; but, as a great Frenchman remarked a hundred years ago, it is one's business in such matters to have preferences, and when one has preferences one ceases to be fair. It is only an auctioneer who can equally and impartially admire all schools of Art.

Понятно, предвзятости следует избегать; но, как заметил ещё столетие назад великий француз, в таких вещах у каждого должны быть свои предпочтения, а если есть предпочтения, невозможна справедливость. Один только торговец на аукционе способен бесстрастно восторгаться всеми школами поровну.

No; fairness is not one of the qualities of the true critic. It is not even a condition of criticism. Each form of Art with which we come in contact dominates us for the moment to the exclusion of every other form. We must surrender ourselves absolutely to the work in question, whatever it may be, if we wish to gain its secret. For the time, we must think of nothing else, can think of nothing else, indeed.

О нет, справедливость не является свойством истинного критика. И даже необходимым условием критики. Каждая форма искусства, которая нам открывается, на время захватывает нас, тесня все прочие. Мы должны без остатка отдаться всякому произведению, о котором судим, и лишь тогда нам откроется его тайна. И при этом мы не должны, да мы просто не можем думать ни о чём другом.

Критик выражает себя, а не оценивает объективно предмет своей критики

 

GILBERT. Yes: it has been said by one whose gracious memory we all revere, that the proper aim of Criticism is to see the object as in itself it really is. But this is a very serious error, and takes no cognisance of Criticism's most perfect form, which is in its essence purely subjective, and seeks to reveal its own secret and not the secret of another. For the highest Criticism deals with art not as expressive but as impressive purely.

одним нашим классиком было сказано, что истинная цель Критики – видеть предмет сам по себе таким, каков он есть. Но это весьма серьёзное заблуждение, и тем самым игнорируется самая совершенная из форм Критики, по сути своей являющейся чисто субъективной и стремящейся нам поведать собственную тайну, а не чьи-то секреты. Высокая Критика постигает искусство не как средство выражения, а как чистой воды импрессию.

Who cares whether Mr. Ruskin's views on Turner are sound or not? What does it matter? That mighty and majestic prose of his, so fervid and so fiery-coloured in its noble eloquence, so rich in its elaborate symphonic music, so sure and certain, at its best, in subtle choice of word and epithet, is at least as great a work of art as any of those wonderful sunsets that bleach or rot on their corrupted canvases in England's Gallery;

Что мне за дело до того, справедливо ли судит Рескин о Тернере? Какое это имеет значение? Его могучая, величественная проза, чьи благородные ритмы дышат такой страстью и огнём, чьё звучание достойно симфонии, чьи эпитеты и краски на особенно удавшихся страницах поразительно ёмки и точны, – его проза по меньшей мере такое же замечательное произведение искусства, как и любой из этих прекрасно написанных закатов, которые теперь высыхают и трескаются в Английской галерее,

greater indeed, one is apt to think at times, not merely because its equal beauty is more enduring, but on account of the fuller variety of its appeal, soul speaking to soul in those long-cadenced lines, not through form and colour alone, though through these, indeed, completely and without loss, but with intellectual and emotional utterance, with lofty passion and with loftier thought, with imaginative insight, and with poetic aim; greater, I always think, even as Literature is the greater art. Who, again, cares whether Mr. Pater has put into the portrait of Monna Lisa something that Lionardo never dreamed of?

а иногда кажется, что даже более замечательное: не только потому, что, не уступая в красоте, проза превосходит живопись в своей нетленности, но ещё и потому, что её воздействие на нас более многообразно, – в этих длинных ритмизированных фразах душа ведёт разговор с другой душой не одним языком формы, языком цвета, хотя автор ими владеет безукоризненно, но к тому же языком интеллекта и чувства, вдохновенного постижения и поэтичной цели; да, это более замечательное произведение, ибо оно принадлежит Литературе, которая для меня высшее из искусств. Не всё ли равно, к примеру, что Патер, разбирая Мону Лизу, вложил в нее смысл, совершенно чуждый замыслу Леонардо?

...

 

And it is for this very reason that the criticism which I have quoted is criticism of the highest kind. It treats the work of art simply as a starting-point for a new creation. It does not confine itself–let us at least suppose so for the moment–to discovering the real intention of the artist and accepting that as final.

Так вот по этой самой причине критика, о которой я веду речь, и есть критика наивысшего порядка. Произведение искусства она воспринимает просто как исходную точку для нового творчества. Она не ограничивается – будем хоть это считать несомненным – тем, чтобы выяснить истинные побуждения художника и принять их как конечную истину.

And in this it is right, for the meaning of any beautiful created thing is, at least, as much in the soul of him who looks at it, as it was in his soul who wrought it. Nay, it is rather the beholder who lends to the beautiful thing its myriad meanings, and makes it marvellous for us, and sets it in some new relation to the age, so that it becomes a vital portion of our lives, and a symbol of what we pray for, or perhaps of what, having prayed for, we fear that we may receive.

И в этом она права, потому что значение всего прекрасного открывается душой воспринимающего по меньшей мере точно так же, как и душой создающего. Да нет же, именно душа воспринимающего находит в прекрасном мириады новых значений, и делает прекрасное прекрасным для всех нас, и постигает особое отношение этого прекрасного к нашему веку, так что оно становится необходимой частью нашей жизни и символом того, за что мы молимся, а может быть, вознося за него молитвы, и опасаемся как реальности.

Произведение искусства для критика лишь спусковой крючок для его собственных созданий

 

To the critic the work of art is simply a suggestion for a new work of his own, that need not necessarily bear any obvious resemblance to the thing it criticises. The one characteristic of a beautiful form is that one can put into it whatever one wishes, and see in it whatever one chooses to see; and the Beauty, that gives to creation its universal and aesthetic element, makes the critic a creator in his turn, and whispers of a thousand different things which were not present in the mind of him who carved the statue or painted the panel or graved the gem.

Для критика произведение лишь повод для нового, созданного им самим произведения, которое вовсе не обязательно должно иметь сходство с тем, что он разбирает. Одна из примет совершенства формы в том, что в неё можно вкладывать всё на свете и видеть в ней всё, что хочется видеть; а Красота, придающая произведению всеобщность и художественность, в свою очередь обращает критика в творца и подсказывает тысячи вещей, не приходивших в голову тому, кто ваял эту статую, писал это полотно, обтачивал этот драгоценный камень.

It is sometimes said by those who understand neither the nature of the highest Criticism nor the charm of the highest Art, that the pictures that the critic loves most to write about are those that belong to the anecdotage of painting, and that deal with scenes taken out of literature or history. But this is not so.

Не понимая ни природы высшей Критики, ни очарования высшего Искусства, иногда говорят, что критики предпочитают писать о тех полотнах, где есть сюжет или жанровая сцена, обычно взятая из литературы или из истории. Но это не так.

Indeed, pictures of this kind are far too intelligible. As a class, they rank with illustrations, and, even considered from this point of view are failures, as they do not stir the imagination, but set definite bounds to it.

Такого рода картины на самом деле даже чрезмерно понятны. Они стоят в одном ряду с иллюстрациями, но и с этой точки зрения должны быть оценены очень низко, потому что лишь ставят жёсткий предел воображению вместо того, чтобы его будоражить.

Критическая интерпретация – это пересоздание художественного произведения

 

It seems to me that, while the literary critic stands of course first, as having the wider range, and larger vision, and nobler material, each of the arts has a critic, as it were, assigned to it.

Полагаю, что над всеми возвышается литературный критик, поскольку его поле шире, видение пространнее, а материал ценнее, но вместе с тем каждое из искусств как бы требует своего критика.

He will be always showing us the work of art in some new relation to our age. He will always be reminding us that great works of art are living things–are, in fact, the only things that live.

Критик всегда показывает произведение в каких-то новых отношениях с нашим веком. Он всегда напоминает, что великие произведения полны жизни, – в сущности, полны жизни они одни.

So much, indeed, will he feel this, that I am certain that, as civilisation progresses and we become more highly organised, the elect spirits of each age, the critical and cultured spirits, will grow less and less interested in actual life, and WILL SEEK TO GAIN THEIR IMPRESSIONS ALMOST ENTIRELY FROM WHAT ART HAS TOUCHED. For life is terribly deficient in form. Its catastrophes happen in the wrong way and to the wrong people. There is a grotesque horror about its comedies, and its tragedies seem to culminate in farce. One is always wounded when one approaches it. Things last either too long, or not long enough.

Он это чувствует настолько глубоко, что, по моему убеждению, с прогрессом цивилизации, по мере того как мы станем существами более высокой организации, избранные души – те, что прикосновенны к критике и к культуре, – с каждой новой эпохой будут питать все меньший и меньший интерес к действительной жизни и все свои впечатления постараются извлекать исключительно из тех предметов, которые осенило своим присутствием Искусство. Потому что жизнь удручающе бесформенна. Она подстраивает свои катастрофы не тем людям и не теми способами. Её комедиям присущ гротескный ужас, а её трагедии разрешаются фарсом. Стоит к ней приблизиться – и последует жестокий удар. Всё в ней либо тянется слишком долго, либо слишком быстро обрывается.

Интерпретация искусства – это не его объяснение

 

– tell me, will not the critic be sometimes a real interpreter?

– может ли критик иногда стать подлинным интерпретатором произведения?

Yes; the critic will be an interpreter, if he chooses. He can pass from his synthetic impression of the work of art as a whole, to an analysis or exposition of the work itself, and in this lower sphere, as I hold it to be, there are many delightful things to be said and done. Yet his object will not always be to explain the work of art. He may seek rather to deepen its mystery, to raise round it, and round its maker, that mist of wonder which is dear to both gods and worshippers alike. Ordinary people are 'terribly at ease in Zion.'

Да, если ему этого хочется, критик может сделаться интерпретатором. Симпатически восприняв произведение искусства как целое, он может обратиться затем непосредственно к анализу или разбору данного произведения и в этой, на мой взгляд, низшей области найти для себя много занимательного. Цель его, однако, неизменна: не объяснять произведение искусства. Он может стремиться к тому, чтобы ещё глубже сделать тайну произведения, окутывая его, как и его создателя, атмосферой чуда, столь притягательной и для богов, и для поклоняющихся им. Простым смертным «ужасающе привольно на Сионе».

They propose to walk arm in arm with the poets, and have a glib ignorant way of saying, 'Why should we read what is written about Shakespeare and Milton? We can read the plays and the poems. That is enough.' But an appreciation of Milton is, as the late Rector of Lincoln remarked once, the reward of consummate scholarship.

Их манит возможность прогуляться рука об руку с поэтом, и в невежестве своём они рассуждают гладко да складно: «К чему нам читать то, что пишут о Шекспире и Мильтоне? Лучше перечтем их пьесы и стихи. И довольно». Но познание Мильтона, как заметил покойный ректор Линкольн-колледжа, даётся лишь в награду за упорное его изучение.

And he who desires to understand Shakespeare truly must understand the relations in which Shakespeare stood to the Renaissance and the Reformation, to the age of Elizabeth and the age of James; he must be familiar with the history of the struggle for supremacy between the old classical forms and the new spirit of romance, between the school of Sidney, and Daniel, and Johnson, and the school of Marlowe and Marlowe's greater son;

Кто хочет верно понять Шекспира, должен изучить отношения Шекспира с Ренессансом и Реформацией, с веком Елизаветы и веком Якова; он должен разбираться в истории борьбы между классическими формами и новыми романтическими веяниями, между школой Сидни, Дэниела и Джонсона, с одной стороны, и, с другой – школой Марла и его сына, превзошедшего отца;

he must know the materials that were at Shakespeare's disposal, and the method in which he used them, and the conditions of theatric presentation in the sixteenth and seventeenth century, their limitations and their opportunities for freedom, and the literary criticism of Shakespeare's day, its aims and modes and canons; he must study the English language in its progress, and blank or rhymed verse in its various developments; he must study the Greek drama, and the connection between the art of the creator of the Agamemnon and the art of the creator of Macbeth;

он должен знать, каким материалом располагал Шекспир и как им пользовался, а также, как в шестнадцатом и семнадцатом столетиях ставились пьесы на театре, как сковывали театральные условия свободу творческой фантазии и как они ей помогали, какова была в те времена литературная критика, каких канонов придерживалась, к чему стремилась, как этого добивалась; ему необходимо располагать сведениями о том, как развивался английский язык, а также и английский стих – и рифмованный, и белый; ему придётся заняться греческой драмой и теми отношениями, которые существовали между творцом Агамемнона и творцом Макбета;

in a word, he must be able to bind Elizabethan London to the Athens of Pericles, and to learn Shakespeare's true position in the history of European drama and the drama of the world. The critic will certainly be an interpreter, but he will not treat Art as a riddling Sphinx, whose shallow secret may be guessed and revealed by one whose feet are wounded and who knows not his name. Rather, he will look upon Art as a goddess whose mystery it is his province to intensify, and whose majesty his privilege to make more marvellous in the eyes of men.

словом, ему надо будет многому выучиться, чтобы сопрягать елизаветинский Лондон с Афинами эпохи Перикла и постичь истинное место Шекспира в истории европейской драмы и драматургии всего мира. Критик определённо окажется интерпретатором, однако он не станет смотреть на Искусство как на загадочного Сфинкса, чью пошлую загадку разгадает и раскроет для всех тот, у кого покалечены ноги и кто не ведал своего имени. О нет, критик, скорее, увидит в Искусстве богиню, чью тайну он постарается усугубить и чьё величие сочтёт своей обязанностью и правом сделать ещё более чудесным в глазах людей.

And here, Ernest, this strange thing happens. The critic will indeed be an interpreter, but he will not be an interpreter in the sense of one who simply repeats in another form a message that has been put into his lips to say. For, just as it is only by contact with the art of foreign nations that the art of a country gains that individual and separate life that we call nationality, so, by curious inversion, it is only by intensifying his own personality that the critic can interpret the personality and work of others, and the more strongly this personality enters into the interpretation the more real the interpretation becomes, the more satisfying, the more convincing, and the more true.

И здесь, Эрнест, произойдёт странная вещь. Критик и вправду сделается интерпретатором, но не таким, который попросту на новый лад повторяет то, что было вложено в его уста. Ведь только вступая в общение с искусством других народов, искусство любой страны приобретает ту отдельную, индивидуальную жизнь, которую мы подразумеваем, говоря о его национальной особенности, и точно так же, по занятной аналогии, лишь выявляя во всё большей степени собственную личность, критик может интерпретировать личность и произведения других и, чем сильнее сказывается в интерпретации его индивидуальность, тем интерпретация становится достовернее, и полнее, и убедительнее, и правдивее.

Критик не должен сам быть художником

 

On aura beau barbouiller un mur de cave, on ne fera jamais comprendre à un homme le mystère des Sibylles de Michel-Ange, et il n'est point nécessaire d'écrire un seul drame en vers blanc pour être en état d'apprécier la beauté d'Hamlet. Il faut qu'un critique d'art ait un tempérament susceptible de recevoir les impressions de beauté, et une intuition suffisante pour reconnaître un style, quand il le rencontre, et la vérité, lorsqu'elle lui est montrée, mais s'il lui manque ces qualités, il pourra faire de l'aquarelle à tort et à travers, sans arriver à se les donner, car si toutes choses restent cachées au critique incompétent, de même rien ne sera révélé au mauvais peintre

Можно измазать все заборы на своей улице и даже не приблизиться к пониманию «Сивилл» Микеланджело, и вовсе не обязательно написать хотя бы одну драму белым стихом, чтобы наслаждаться красотой «Гамлета». Для критика важно быть чувствительным впечатлениям прекрасного, и обладать интуицией распознавания стиля, когда его встречаешь, и правды, когда её обнажают. А если этого нет, то он может ляпать акварель за акварелью, так и не научившись видеть как художник. Ибо если у критика нет глаза на вещи, то став плохим художником, он их не обнаружит

...

 

The appeal of all art is simply to the artistic temperament. Art does not address herself to the specialist. Her claim is that she is universal, and that in all her manifestations she is one. Indeed, so far from its being true that the artist is the best judge of art, a really great artist can never judge of other people's work at all, and can hardly, in fact, judge of his own.

Всякое искусство ориентируется лишь на художественный душевный склад. Оно не обращено к собственным профессионалам. Само себя оно считает универсальным, и во всех своих проявлениях оно едино. Художник не только не может быть в искусстве лучшим из судей, – если он истинно велик, он и вообще не может судить о произведениях, созданных другими, да навряд ли способен судить и о собственных работах.

That very concentration of vision that makes a man an artist, limits by its sheer intensity his faculty of fine appreciation. The energy of creation hurries him blindly on to his own goal. The wheels of his chariot raise the dust as a cloud around him. The gods are hidden from each other. They can recognise their worshippers. That is all.

Та сосредоточенность видения, которая и обращает простого смертного в художника, самой своей предельностью подавляет способность тонкого восприятия и оценки. Энергия, пробуждаемая творчеством, устремляет творца прямо к его цели, не допуская, чтобы он отвлекался хоть на миг. Он словно несётся на колеснице, а колёса вздымают вокруг него плотные облака пыли. Боги спрятаны за ними друг от друга. Они способны замечать лишь поклоняющихся им. Но и только.

ERNEST. You say that a great artist cannot recognise the beauty of work different from his own.

Эрнест. Так вы считаете, что великий художник не может оценить красоту произведений, не им самим созданных?

GILBERT. It is impossible for him to do so. Wordsworth saw in Endymion merely a pretty piece of Paganism, and Shelley, with his dislike of actuality, was deaf to Wordsworth's message, being repelled by its form, and Byron, that great passionate human incomplete creature, could appreciate neither the poet of the cloud nor the poet of the lake, and the wonder of Keats was hidden from him.

Джильберт. Он просто лишён такой возможности. Прочитав «Эндимиона», Вордсворт нашёл в нём всего лишь живость языческого мироощущения, а Шелли, который не выносил будничной, повседневной обыкновенности, остался глух к стихам Вордсворта, раздражавшим его своей формой, Байрон же, этот великий страстотерпец, не сумевший до конца осуществить самого себя, был не в силах по достоинству оценить как поэта, воспевавшего облака, так и того, кто восхвалял озёра, и ему осталась недоступна магия Китса.

The realism of Euripides was hateful to Sophokles. Those droppings of warm tears had no music for him.

Еврипид со своим реализмом внушал отвращение Софоклу. Эти потоки горячих слёз не пробуждали в нём никакой музыки.

Milton, with his sense of the grand style, could not understand the method of Shakespeare, any more than could Sir Joshua the method of Gainsborough. Bad artists always admire each other's work.

Мильтон, наделённый особым чувством возвышенного стиля, ничего не понял в методе Шекспира, как и сэр Джошуа в методе Гейнсборо. Скверные художники вечно восторгаются друг другом.

They call it being large-minded and free from prejudice. But a truly great artist cannot conceive of life being shown, or beauty fashioned, under any conditions other than those that he has selected. Creation employs all its critical faculty within its own sphere. It may not use it in the sphere that belongs to others. It is exactly because a man cannot do a thing that he is the proper judge of it.

Они именуют свои восторги широтой вкуса и свободой от предвзятости. Но истинно крупный мастер не способен представить себе, что можно показывать жизнь и творить красоту не теми способами, которые он избрал для самого себя. Творчество целиком поглощает и растворяет в себе критическую способность, ему отпущенную. Оно не оставляет ничего, что пошло бы на суждение о других. Лишь по той причине, что человек сам ничего не может создать, он может сделаться достойным судьёй созданного другим.

For creation limits, while contemplation widens, the vision.

Ибо творчество суживает пределы видения, созерцание же их раздвигает.

Древние греки как художественные критики

 

the Greeks were a nation of art-critics.

все греки были художественными критиками.

GILBERT. For, after all, what is our primary debt to the Greeks? Simply the critical spirit. And, this spirit, which they exercised on questions of religion and science, of ethics and metaphysics, of politics and education, they exercised on questions of art also, and, indeed, of the two supreme and highest arts, they have left us the most flawless system of criticism that the world has ever seen.

Джилберт. Ведь чем мы больше всего обязаны грекам? Доставшимся нам в наследство духом критического суждения. Они умели критически судить о вопросах религии и науки и эту свою способность распространили на искусство, на те два высших и труднейших искусства, относительно которых они нам оставили самую безупречную систему суждений, какую знает история.

ERNEST. But what are the two supreme and highest arts?

Эрнест. А что это за два высших и труднейших искусства?

GILBERT. Life and Literature, life and the perfect expression of life. The principles of the former, as laid down by the Greeks, we may not realise in an age so marred by false ideals as our own. The principles of the latter, as they laid them down, are, in many cases, so subtle that we can hardly understand them.

Джилберт. Жизнь и Литература, жизнь и самое совершенное средство изображения жизни. Что касается первого, принципы, которыми руководствовались греки, невозможно осуществить в эпоху, столь изуродованную ложными идеалами, как наша. Что касается второго, часто их принципы изложены столь тонко, что мы их едва способны уразуметь.

Recognising that the most perfect art is that which most fully mirrors man in all his infinite variety, they elaborated the criticism of language, considered in the light of the mere material of that art, to a point to which we, with our accentual system of reasonable or emotional emphasis, can barely if at all attain; studying, for instance, the metrical movements of a prose as scientifically as a modern musician studies harmony and counterpoint, and, I need hardly say, with much keener aesthetic instinct. In this they were right, as they were right in all things.

Признавая самым совершенным из искусств то, которое наиболее полно изображает человека во всей его бесконечной изменчивости, они довели умение критически воспринимать язык, рассматриваемый только как материал такого искусства, до того совершенства, которого мы с нашими градациями рационального и эмоционального едва ли сможем когда-нибудь достичь, – скажем, ритмику прозы они постигали столь же точно, как в наши дни постигает музыкант законы гармонии и контрапункта (надо ли добавлять, что их художественное чутьё оказалось куда более верным). И в этом они были правы, как правы были всегда и во всём.

...

 

This is of course a mere outline of the book. But you see what a perfect piece of aesthetic criticism it is. Who indeed but a Greek could have analysed art so well? After reading it, one does not wonder any longer that Alexandria devoted itself so largely to art-criticism, and that we find the artistic temperaments of the day investigating every question of style and manner, discussing the great Academic schools of painting, for instance, such as the school of Sicyon, that sought to preserve the dignified traditions of the antique mode, or the realistic and impressionist schools, that aimed at reproducing actual life, or the elements of ideality in portraiture, or the artistic value of the epic form in an age so modern as theirs, or the proper subject-matter for the artist.

Вы могли убедиться, какой «Поэтика» Аристотеля превосходный образец эстетической критики. Подумайте, кто, кроме философа-грека, мог бы столь глубоко анализировать искусство? Познакомившись с Аристотелем, уже не удивляешься тому, что александрийцы уделяли художественной критике такое огромное внимание, и каждый из них, кто питал склонность к творчеству, задумывался над вопросами стиля и манеры, размышляя о больших академических школах живописи, – к примеру, о школе в Сикионе, стремившейся сохранить строгие традиции древности, и о школах реалистического или импрессионистского толка, старавшихся воспроизводить действительную жизнь, да и о многом другом: о допустимой степени идеализации в портрете, о художественной ценности эпических форм в столь позднюю эпоху, как та, в какую они жили, о том, каков должен быть предмет искусства.

Indeed, I fear that the inartistic temperaments of the day busied themselves also in matters of literature and art, for the accusations of plagiarism were endless, and such accusations proceed either from the thin colourless lips of impotence, or from the grotesque mouths of those who, possessing nothing of their own, fancy that they can gain a reputation for wealth by crying out that they have been robbed.

Да, похоже, и тех, кто лишён художественных наклонностей, тоже влекло в ту пору к вопросам, сопряжённым с литературой, с искусством, – вспомните только, как часты тогда были обвинения в плагиате, так и сыпавшиеся либо из уст бездарностей с их злобой и немочью, либо из уст тех, кто не мог создать ничего своего и поэтому всего громче кричал о грабеже в надежде, что такие вопли создадут впечатление, будто у них и впрямь было что украсть.

And I assure you, my dear Ernest, that the Greeks chattered about painters quite as much as people do nowadays, and had their private views, and shilling exhibitions, and Arts and Crafts guilds, and Pre-Raphaelite movements, and movements towards realism, and lectured about art, and wrote essays on art, and produced their art-historians, and their archaeologists, and all the rest of it.

Уверяю вас, Эрнест, о художниках греки судачили ничуть не меньше, чем судачат в наше время, и у них тоже были свои пристрастия, свои грошовые выставки, свои гильдии художников и подмастерьев, свои прерафаэлиты и свои реалисты, как и лекции об искусстве, трактаты об искусстве, историки искусств, археологи и всё прочее.

Why, even the theatrical managers of travelling companies brought their dramatic critics with them when they went on tour, and paid them very handsome salaries for writing laudatory notices. Whatever, in fact, is modern in our life we owe to the Greeks.

Что говорить, ведь даже руководители странствующих театральных трупп брали с собой в дорогу драматического критика и оплачивали его хвалебные отзывы очень щедро. Все то, что мы считаем современным в современной жизни, идёт от греков.

Whatever is an anachronism is due to mediaevalism. It is the Greeks who have given us the whole system of art-criticism, and how fine their critical instinct was, may be seen from the fact that the material they criticised with most care was, as I have already said, language. For the material that painter or sculptor uses is meagre in comparison with that of words.

А всё, что почитается анахронизмом, идёт от Средневековья. Не кто иной, как греки, создали для нас всю систему художественной критики, а насколько у них было развито критическое чутьё, можно судить уже по тому факту, что с наибольшей тщательностью они критически осмысляли, как я уже сказал, сам язык. Ведь материал, с которым имеет дело живописец или ваятель, по сравнению со словом скуден.

Литературоведение

 

Antiquarian books, as a rule, are extremely dull reading. They give us facts without form, science without style, and learning without life

Книги по истории литературы – исключительно скучное занятие. Они нас снабжают фактами без формы, знанием без стиля и наукой без жизни

О литературоведении

 

Le défunt Professeur de la Sorbonne pouvait babiller d'une manière charmante sur la culture et possédait toute l'attrayante insincérité d'un faiseur de phrases accompli

Этот профессор умеет болтать в приятной манере о культуре и обладает привлекательной неискренностью производителя гладких фраз

Платон и Аристотель как первые литературоведы

 

It is not perfect in form, for it is badly written, consisting perhaps of notes dotted down for an art lecture, or of isolated fragments destined for some larger book, but in temper and treatment it is perfect, absolutely.

«Поэтика» Аристотеля несовершенна по форме, потому что скверно написана да, видимо, и представляет собой только заметки к лекции об искусстве или разрозненные записи к какой-то большой книге; но высказанные в ней мысли, как и общий тон рассуждений, – это совершенство.

The ethical effect of art, its importance to culture, and its place in the formation of character, had been done once for all by Plato; but here we have art treated, not from the moral, but from the purely aesthetic point of view. Plato had, of course, dealt with many definitely artistic subjects, such as the importance of unity in a work of art, the necessity for tone and harmony, the aesthetic value of appearances, the relation of the visible arts to the external world, and the relation of fiction to fact.

Платон раз и навсегда определил нравственное воздействие искусства, его значение для культуры в целом и для воспитания человеческой личности, а у Аристотеля искусство рассматривается не с моральной, а с чисто художественной точки зрения. Конечно, и Платон коснулся многих собственно художественных категорий, как-то: важность единства в произведении искусства, необходимость определенной тональности и гармонии, эстетическое значение внешних форм, отношение зрительных искусств к сущему миру и вымысла – к действительности.

He first perhaps stirred in the soul of man that desire that we have not yet satisfied, the desire to know the connection between Beauty and Truth, and the place of Beauty in the moral and intellectual order of the Kosmos.

Он, быть может, первым пробудил в душе человеческой стремление, которое и мы ощущаем неутолённым, – стремление познать связь между Красотой и Истиной и место Красоты в Космосе нравственной и интеллектуальной жизни.

The problems of idealism and realism, as he sets them forth, may seem to many to be somewhat barren of result in the metaphysical sphere of abstract being in which he places them, but transfer them to the sphere of art, and you will find that they are still vital and full of meaning. It may be that it is as a critic of Beauty that Plato is destined to live, and that by altering the name of the sphere of his speculation we shall find a new philosophy.

Идеальное и действительное, как он их характеризует, многим могут показаться до некоторой степени абстракциями, если ограничиваться тем метафизическим бытием, в границах которого у него заключены эти категории, но перенесите их в сферу искусства, и сразу же откроется, что они по-прежнему полны живого содержания. И быть может, Платону суждено жить и дальше именно как критику Красоты, а мы найдём для себя новую философию, дав иное обозначение всей той области, которая была предметом его размышлений.

But Aristotle, like Goethe, deals with art primarily in its concrete manifestations, taking Tragedy, for instance, and investigating the material it uses, which is language, its subject– matter, which is life, the method by which it works, which is action, the conditions under which it reveals itself, which are those of theatric presentation, its logical structure, which is plot, and its final aesthetic appeal, which is to the sense of beauty realised through the passions of pity and awe.

Аристотель же, как и Гёте, рассматривает искусство по преимуществу в его конкретных проявлениях, обращаясь, например, к трагедии и анализируя материал, из которого она строится, – её язык, её предмет, каким является жизнь, её метод, каким оказывается драматическое действие, условия её осуществления, каковые создаёт представление на театре, её логику, проступающую в сюжете, и её конечное эстетическое значение, заключающееся в чувстве красоты, запечатлённом в ощущениях сострадания и смирения.

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за февраль 2015 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт продавца»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите каждое произведение февраля 2015 г. отдельным файлом в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 

Автор участвует в Программе получения гонораров
и получит половину от всех перечислений с этой страницы.

 


Оглавление

6. Писатель и общество. Инфраструктура литературы. Литературная ситуация в обществе.
7. Писатель и общество. Инфраструктура литературы. Писатель и критика.
8. Писатель и общество. Инфраструктура литературы. Писатель и читатель.

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

08.04: Ыман Тву. Клюв (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!