HTM
С Днём Победы!

Гости «Новой Литературы»

Кто такой Рахман Попов?

Обсудить

Интервью

 

Интервью с настоящим (не)писателем и его первый рассказ для НЛ

 

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 11.05.2020
Рахман Попов

 

 

 

Беседу ведёт Дмитрий Зуев

 

 

Был у меня знакомый футбольный тренер, всё время рассказывал свою любимую историю про Игоря Нетто.

 

Нетто – прославленный советский полузащитник, легенда «Спартака», олимпийский и европейский чемпион. А история была такая: между тренировками шёл он на футбольную площадку. Там пацаны гоняли мяч. И он гонял вместе с пацанами – один против толпы.

 

Лет до двадцати я видел в этом футбольном плебисците чисто практический смысл – у мальчишек отличная реакция, свежий глаз, нестандартная техника, запал, наглость. Потом я повзрослел вместе с мальчишками и разглядел в позе Нетто театральность. Московский пафос: если я велик, я должен доказать это во дворе, а не на затхлых полях этим алкоголикам, давно и синхронно разучившимся играть. В Вене три девицы – Veni, vidi, vici.

 

Теперь мне тридцать, и я заподозрил Нетто в сентиментальности. Он просто скучал по тем временам, когда сам лупил с пыра по деревянным воротам без сетки. Так или иначе, история (футбольная и общая) доказывает нам: большие победы – от земли. Только бесталанные умники сидят в искусственной среде обитания. Их укокошит первый же босяк с хорошо подвешенным языком. А Нетто – всегда «во дворе». Так ведут себя и настоящие литераторы.

 

Первый раз я наткнулся на рассказ Попова лет пять-шесть назад. Назывался он «Ббрамс». Одна страница текста, небрежный стиль, и даже дефисы вместо тире в диалогах. Но одним этим рассказом он обыграл всю «шпану» вместе с прилизанными современными авторами. Публикация была на сайте совсем не для филологов. Всё общение там заключалось в том, что читатели с ошибками материли авторов. А Попова все единодушно уважали. Потом он куда-то пропал.

 

Я раз в год заходил и перечитывал «Ббрамса» и ещё парочку рассказов. И вот, наступил 2020-ый. Набираю в поисковике: «Абдурахман Попов». А он мне выдает страницу на fb. Что же вы думаете, я не написал ему? Конечно, написал.

 

– Это вы, – говорю, – лет восемь назад рассказ публиковали?

– Ага, я, – отвечает мне фотография, похожая на Саида из «Белого солнца пустыни».

– А почему больше не публикуете? – спрашиваю.

– А я их не пишу более…

– Писателю важнее не писать, чем писать? – цитирую.

– Я не писатель, – пылит он, – Ненавижу писателей.

 

«Врёт» – думаю.

 

Готовлюсь к интервью. Ищу в Интернете всё, что можно найти. Еще несколько рассказов (один про психбольницу) – и все на разных ресурсах (не литературных). И везде он любимчик, везде чемпион. Продолжает играть с пацанами Рахман «Нетто», – думаю.

 

Потом вылезает информация: «Попов родился в городе Мурманск. Принял ислам в тюрьме, куда попал в 18 лет за наркотики, отсидев 7,4 года… В исламе взял имя Абдурахман…»

 

Думаю, мой – не мой? В одном из рассказов их с любовницей хватают менты, конечно. То есть материал (вымысел или реальность?) схожий. Но, нет, этому парню тридцать, а мой Попов – взрослый, явно, мужик. Хотя… выясним в интервью.

 

– Рахман, есть такое мнение, что настоящий русский литератор должен «оттянуть», хотя бы в ссылке побывать. Актуальный стереотип?

 

– Полагаю, любой из «оттянувших» русских литераторов, от Радищева до Шаламова, прекрасно обошлись бы без скорбного опыта. Другое дело, что их никто не спрашивал. Касаемо нынешнего времени – даже не знаю. Ассортимент страданий велик, а тюрьмы и без того забиты.

 

– Ладно, это был вводный, так сказать, вопрос. Половина материалов, опубликованных в сети, подписана Абдурахман, а половина – Рахман. Как правильно?

 

– Это псевдоним, поэтому можно так и этак. Меня это не шибко волнует. «Что значит имя?»

 

– Вы уже намекнули, что «писатели» создания презренные. Объясните, почему.

 

– Я с детства был книгочеем. Перечитал уйму всякого – хорошего и не очень. Но с возрастом я стал понимать (а вернее чувствовать), что писатели водят меня за нос. Вообще, литература это одна из величайших иллюзий, без которой человечество вполне может обойтись. Ну, если не человечество, то я, во всяком случае, точно. Давно уже ничего не читаю, и меня несколько угнетает разросшееся племя литераторов. Так что, если и есть нечто кристально-бессмысленное, то это труд писателя. Кроме того, они губят деревья, от которых пользы на порядок больше.

 

– Вот Лев Толстой был писатель. А сегодня Толстых нет. Ну, есть, но это природа до сих пор отдыхает. Но, в целом, творчество-то не кончилось. Кем нужно себя чувствовать человеку, который пишет?

 

– Понятия не имею. Лично я чувствую себя говном. До других пишущих мне дела нет. Очевидно, они получают удовольствие от процесса, или терзаются от словесной непроходимости. В любом случае, это малоинтересно. Лучше полюбоваться кошечкой, закапывающей свои пи-пи.

 

– Почему на самом деле вы изначально публиковали рассказы на каких-то трешевых площадках типа «ЯПлакал»? Туда ведь люди заходят просто поржать. Закалка такая?

 

– Я их не публиковал. Дело было так – на одном из новостных ресурсов я познакомился с хорошей, доброй женщиной. Почему-то ей приглянулся мой слог (в комментариях к дурацким новостям) и она уговорила меня написать пару коротких рассказов. Я ломался месяца два, потом написал, выслал ей на почту, она опубликовала их на литературном ресурсе (под моим псевдонимом) и пошло-поехало. Относительно трешевых площадок – никогда с ними не сотрудничал, и, откровенно говоря, плохо знаком с тамошним контентом. Далёк от этого.

 

– Судя по результатам поиска в Интернете, вы перестали публиковаться на сайтах и пишете теперь в соцсети. Из-за этого поменялся формат: относительно короткие посты. Это поиск формы? Комфортно в этом жанре?

 

– Буду честен: пытаюсь заработать денег. Иногда люди донатят. А пишу коротко, потому что процесс написания букв утомляет. Вот и сейчас я утомился.

 

– Вообще, как вы считаете, развитие блоготворчества, ЖЖ и всего такого повлияло на литературу?

 

– Поскольку, как я уже сказал выше, давно ничего не читаю, то судить трудно. Однако какое только дерьмо не влияло на литературу, поэтому, скорее всего – да.

 

– Вот покойный Лимонов когда-то написал, что роман – примитивная форма. Мол, будущее за рассказом, эссе. Согласны? И как думаете, почему так? За чем будущее?

 

– Короткая форма предпочтительнее, как предпочтителен (для меня, по крайней мере) короткий разговор. Поэтому, наверное, покойный был прав. Кстати, не прочел ни единой его строчки. Отчего испытываю некоторую гордость.

 

– Поменяем тему. Раньше бы о вашем творчестве сказали «лирическое». То есть личное, обращённое внутрь, на эмоции, переживания. В жизни вы такой же «экзистенциальный»? Политика, спорт, Украина – интересуют?

 

– С годами я окуклился, несомненно. Меня мало что интересует. Взор мой обращён внутрь. Отчасти это последствия моего душевного недуга, отчасти – усталости от всего внешнего.

 

– Когда вы в последний раз ходили на выборы?

 

– Прежде я их не пропускал, у меня была целая коллекция бюллетеней. Я их выносил с избирательных участков, а взамен опускал в урну листы с похабными стишками. Потом я коллекцию пропил. Сейчас я на выборы не хожу, поскольку стишки больше не пишутся.

 

– То, что происходит в политической и общественной жизни сегодня, радует?

 

– Меня не интересует политическая и общественная жизнь.

 

– Ок. Сегодня многие испытывают что-то вроде ностальгии по Союзу, по 90-м. Тогда было лучше? Вообще, какие самые счастливые для вас были времена?

 

– Лучше было в утробе матери, только мало кто помнит об этом. А мои самые счастливые дни – месяц в психиатрической лечебнице. Там я укрылся от петли и пришёл в себя.

 

– Что нужно делать, чтобы «писалось»? Каким нужно быть? Холостым? Безработным? Успешным? Неудачником?

 

– Я могу говорить только от собственного имени. Так вот, чтобы писалось, нужно быть нервным.

 

– Вот вам говорят: ты – талант, издаём книгу рассказов, прочти пару лекций в университете, открой литературные курсы. Идеальный расклад?

 

– По мне так нет ничего отвратительнее литературных курсов. Вершина бессмысленности и даже вредоносности. Учить писать человека, не имеющего и капли дарования – подло. Лучше ему голову пробить, так будет честнее, да и, возможно, пойдёт на пользу. А тот, в ком есть искра, сам поймёт, как правильно расставлять слова. Относительно же идеального расклада, то он таков – дайте денег и оставьте меня в покое. Наедине с клавиатурой и монитором.

 

Вот такой получился разговор с невероятно талантливым и самобытным Рахманом Поповым. Но, понятное дело, за автора должны говорить его произведения. И, я вас обрадую, мне удалось «выбить» из Попова эксклюзив для «Новой Литературы». Отрывок этого произведения уже ходил по сети. Но полная версия видит свет впервые.

 

 

 

Рахман Попов. Приключения в психушке

 

 

Короче, в приёмном отделении я не глядя подписал три-четыре бумажки и повёл санитара вверх по лестнице. Так уж здесь принято – больной всегда впереди. Мы прошли по коридору с красной ковровой дорожкой, санитар отомкнул железные двери, и я очутился в обители покоя и благоденствия. Мои будущие коллеги как раз выходили из палат (без дверей) на приём лекарств. Пацаны и мужики всех возрастов. Они покачивались и смотрели на меня во все глаза. Медсестра Роза и санитар принялись за обыск. Роза вывалила содержимое моего рюкзака на стол, а санитар стянул с меня штаны и стал хлопать руками по моему телу. Роза добралась до моего блокнота.

– Ты пишешь стихи? – спросила она удивлённо.

Санитар тем временем оттянул резинку.

– Вшей нету? – спросил он в трусы.

– Нет, – ответил я обоим.

– Здесь этого не положено, – сказала Роза, указывая на моё барахло, – возьми только зубную пасту и мыло.

– А щётку? – спросил я.

– Щеткой можно пораниться.

– Мыло тоже небезопасно, – сказал я.

– Это как?

– Его можно поместить в наволочку и пробить кому-нибудь голову.

– Кдус, – сказала Роза санитару, – забери у него мыло.

– Я пошутил, – сказал я.

– Хорошо. Насчёт зубной пасты шутить будем?

– Не будем.

– Иди в палату.

 

И я зашёл в палату с тюбиком и мыльницей, как с державой и скипетром.

– Добрый день, – сказал я.

– Вот, – донеслось с одной из коек, – сразу видно уравновешенного человека. Зашёл, поздоровался. Не то, что вы, сычи, то молчите, то мычите, то пердите.

– Закрой рот, – сказал Кдус.

Я лёг на койку, по-прежнему держа в руках пасту и мыльницу. Я огляделся. Слева от меня лежал полуголый парнишка на ручной вязке. Его спина была покрыта татуировками в виде каких-то чернильных клякс. Сосед справа тоже был на ручной вязке. Он спал. Неожиданно он проснулся, посмотрел на меня и принялся неистово качать пресс. Койка ходила ходуном. Глаза соседа горели злобой. Кстати, за всё моё пребывание в больнице его ни разу не отвязывали. Я не знаю, как он ходил в туалет. Он, вероятно, злобой пережигал свое внутреннее говно на полезные углеводы. Ну, или ему подносили утку. Я огляделся по сторонам – все присутствующие, все девять человек были привязаны к койкам.

«Боже мой, – подумал я, – а где же робкие и пугливые неврастеники? Кто эти люди? Как я сюда попал?» Я вспотел от переживаний. А потом заснул.

 

Меня разбудил Кдус.

– Обед, – заорал он мне в ухо.

– Я не буду… – начал я.

– …есть, – закончил я уже на ногах.

Кдус поднял меня, как поднимают упавшую табуретку, и повёл за руку в столовую, которая находилась здесь же, в отделении.

– Садись и ешь, – сказал Кдус.

Я сел. И съел.

 

Ночью я решил сделать вылазку. Я подошёл к туалетной двери и обнаружил, что она полустеклянная. Я открыл дверь и зашёл. Два очка и унитаз. И они отлично просматривались с коридора. Я спустил штаны и сел на унитаз. Посидел, подумал о всяком. Потом поднял голову и увидел, что через стекло за мной внимательно наблюдает санитар. Я натянул штаны и отправился спать. И я так и не посрал.

 

На следующее утро, после завтрака я встал в очередь на приём таблеток. Странно, но я тоже стал покачиваться, как и все коллеги. Мы вошли в резонанс. Но без последствий – всё было очень строго. Принявший лекарство должен был показать язык санитару, чтобы тот убедился, что таблетки ушли в нужном направлении. А коллегам с подозрительным поведением санитар лез в рот пальцами.

«А я зачем буду показывать? – думал я, – я ведь сам пришёл, добровольно. Это глупо и унизительно. Не стану этого делать».

Подошла моя очередь. Медсестра Лилия высыпала мне в ладонь три таблетки, я запил их водой и проглотил. И машинально показал язык санитару. Впоследствии я заработал некоторый авторитет и доверие, но язык показывал всегда – из уважения к профессии.

 

Днём меня вызвали к психиатру Ольге Ю. Высокая и красивая, она сидела за столом и смотрела на меня круглыми глазами. Я же глядел под стол, любовался её пальцами ног – Ольга Ю. была в босоножках и следочках. Мне знаком такой вид пальцев. Длинные, мощные и цепкие, они способны оторвать сосок у мужика.

– Ну, Рахман, скажите мне, что привело вас сюда? – спросила она.

– Видите ли, – ответил я, – в детстве я страдал сильнейшими головными болями, которые прекратились годам к четырнадцати-пятнадцати, но привели меня к перманентной депрессии, длящейся вот уже более двадцати пяти лет. Самоубийство кажется мне отличнейшим выходом из могилы, в которую я сам себя загнал. Я называю это мероприятие «Дело пяти минут». Отрезать веревку подобающей длины, переставить табурет к газовой трубе, встать на него, привязать конец верёвки, просунуть голову в петлю и сделать шаг вперёд. Единственный разумный шаг за всю мою отвратительную жизнь. Я не вижу в будущем ничего, кроме изматывающей борьбы за опостылевшее мне существование. К чему же жить? Зачем продолжать эту пытку, пыткой по сути не являющейся, но по слабости и гнилости моей натуры, терзающей меня уже многие годы?

– Но ведь повешенный человек – это некрасиво, – сказала Ольга Ю.

– Человек это вообще некрасиво, – ответил я.

– А зачем вам блокнот и ручка?

Тут мне пришлось выдавить из себя постыдное.

– Я писатель, – сказал я и почувствовал, что наливаюсь краской.

– Так-так, – сказала Ольга Ю. и уставилась мне прямо в глаза. И я понял, что она видит меня насквозь, до кишок и простаты. И она знает, что я оценил её стопы; знает, что иногда подрачиваю на свои собственные. И многое другое тоже знает.

– Вам вернут блокнот и ручку. И переведут в другую палату, к неврастеникам.

О, если бы я мог расцеловать её пальцы…

 

Я зашёл в новую палату. В ней находилось трое коллег. Один спал, а двое других вели странный, конспиративный разговор.

– Почему-то не тушат свет, – сказал первый, указывая на потолочный светильник.

– Видимо, его много, – ответил второй.

– Это портит настроение.

– Многое может испортить настроение. Например, если сел не в ту маршрутку.

– Или вообще забыл номер.

– А можно и поднять настроение.

– Когда подарят что-нибудь розовое.

– Или попадёшь на скидки.

– Сейчас сентябрь. Значит, скоро зима.

– Конечно!

– Скоро мы будем в Москве.

– В метро.

– И в меховых шапках.

«Наё…вают они меня», – подумал я, лег на койку и уснул.

 

Ночью я решил посрать. Неподалёку от туалета, на кушетке спал санитар Замир. Тихо, чтобы не разбудить его, я зашёл в туалет. И обнаружил, что кто-то из коллег насрал аккурат рядом с унитазом. На очках я сидеть не мог – хрустели колени. Я вернулся в палату и лёг спать.

 

На другой день.

Меня подняла с койки медсестра Маргарита – здоровая тётка, выше меня на голову.

– Идем на рентген, – сказала она.

Я вышел из палаты. А у входа меня уже ждал санитар Тигран. Он держал скрученную в жгут простыню.

– Давай руки, – сказал он.

– Зачем? – спросил я.

– Свяжу тебя и пойдём.

Кровь и моча ударили мне в голову! Все поплыло перед глазами. Бог мой, меня свяжут и поведут как собаку…

– Я не дамся, – пролепетал я, отчаянно жестикулируя, – я сам пришёл, не позволю, я сам пришёл, понимаете – сам!

Я с ужасом смотрел на свои руки. Они плясали какую-то б…дскую тарантеллу с кастаньетами. Тигран приблизился ко мне.

– Тут так положено, – сказал он.

Краем глаза я увидел, что Маргарита подкрадывается ко мне со спины. Я прислонился к стене. И подумал, что проиграл эту битву. Как, впрочем, и все предыдущие. И неожиданно я вспомнил, как в детстве мой старший брат (мне осточертело это определение; отныне, как родившийся прежде меня, он будет зваться Первенцем), так вот, в детстве Первенец связывал мне руки. Что происходило потом, я не помню и не хочу вспоминать. И я понял, что сейчас могу вырубиться. Но тут двери распахнулись, и в сиянии света зашла Ольга Ю.

– Оставьте его! – сказала она громовым голосом, – пусть идёт свободным!

Лиходеи отпрянули, простынный жгут осыпался прахом, а Ольга Ю. взошла на подоконник, просочилась сквозь решётки и растворилась в солнечных лучах.

– Ладно, – сказал Тигран, – идём так. Ты чего дрожишь-то?

По пути мы разговорились.

– Не пойму, чего ты закусился. Простыня же, не наручники, – сказал Тигран.

– Наручники лучше, – ответил я.

– Чем лучше?

– Наручники – это значит, что ты вступил в конфликт с государством.

– А простыня?

– А когда простыня – то старший брат низложил тебя.

«Вот бл…ь, – подумал я, – никогда не избавиться мне от этого. Никогда, никогда…»

– А ты кто по национальности? – спросил Тигран.

 

После рентгена я пришёл в палату, лёг на койку и уснул. А вечером познакомился со своими соседями.

 

Тот, что расположился у окна – полковник ВС в отставке. И несмотря на мою глубоко вбитую кулаками в голову неприязнь к кадровым военным, должен признаться, что полковник оказался скромным и порядочным человеком. Он научил меня спецдвижениям, которые отгоняют призраков.

Второй – врач скорой помощи; мне он понравился своей неразговорчивостью. Но его вскоре выписали. Уходя, он пообещал мне повеситься, потому что эксперты признали его негодным к работе в медицине. На койку врача поместили подлого, низкого человека. Когда-то, лет десять назад он откосил от армии по психическому заболеванию, и теперь он решил этот благородный, пацанский поступок опорочить намерением снять диагноз. Намерение его было обусловлено желанием поступить на службу в СИЗО, чтобы терзать там невинных. Более ни слова об этом негодяе.

 

Третий же мой сосед, славный парнишка по фамилии Иванов, большую часть суток лежал спиной к миру и вставал только поесть, посрать и закинуться таблетками. Подтирался он скверно и от него постоянно попахивало дерьмецом. Меня не смущал этот запах, он даже как-то успокаивал. Я вообще считал Иванова Иисусом Христом. Не думаю, что Он спустится на белом облачке в распашонке и начнёт вершить должное. Полагаю, что он будет лежать лицом к стенке и ждать, пока последние кроткие не перегрызут друг другу глотки.

 

В один из дней меня снова вызвала Ольга Ю.

– Скажите, – спросила она, – вы как-то боролись с чёрными мыслями?

– Да, я выработал собственную методику.

– Расскажите о ней.

– Короче, одна из основных проблем (и самая мучительная) – это мысленная жвачка. В течение многих часов, годами, десятилетиями, логически выстраивать доказательства своего ничтожества и неуместности существования – это, знаете ли, нелегко. Я уж не говорю о навязчивых состояниях, панических атаках и прочих сопутствующих мелочах. Основное – вот это вот. Я называл эту безостановочную рефлексию «Мертвец лезёт наверх». А периоды депрессии я называл «Мертвец ликует». Но я ошибался. Это вовсе не мертвец. Это маленький, напуганный ребёнок, принявший личину монстра, чтобы казаться важнее и значительнее. И теперь, когда этот ребёнок (я переименовал его в «Горюню») начинал кошмарить, то Мы (разум, тело и дух) обнимали его, успокаивали, гладили по голове. Ведь он ни в чём не виноват. Мы говорили ему – ты хороший и больше никто не обидит тебя. Мы не говорили ему – приходи ещё, мы говорили – ты всегда будешь с нами. Ты важная наша часть, благодаря тебе была прочитана уйма книг, есть понимание прелести классической музыки; благодаря тебе не были нанесены оскорбления людям (хотя многие и заслуживали), ты причина литературных способностей; без тебя все было бы хуже, в разы хуже. А сейчас, говорили Мы, сядь, малыш, на стульчик, и посчитай, сколько в автобусе чёрных курток, а сколько бежевых; посмотри на лица людей – они, оказывается, не столь уродливы, как казалось раньше; смотри – за окном твоя любимая осень. Всё хорошо. А теперь Мы подумаем и о делах...

Но в какой-то момент стульчик треснул, Горюня лопнул, и из него вылез мертвец – ещё страшнее, чем раньше. И всё покатилось к чёрту, и тьма накрыла Нас. Но только это ни в коем случае не расщепление. Не шизофрения, доктор... А это случайно не моя история болезни перед вами? А что это вы там пишете, доктор?

 

Ночью я не мог заснуть, заново переосмысливал свою жизнь. И ещё раз, и опять, и снова. Мои размышления прервал ночной гость – шестнадцатилетний пацан-аварец. Я сел на койку. В тусклом свете дежурного освещения я заметил, что у аварца мощный стояк.

– Чего тебе? – спросил я.

В ответ парнишка принялся напевать какой-то невразумительный рэпчик, синхронно при этом двигая руками. Вскоре он кончил, я пожал ему руку и поблагодарил за выступление. Он ушёл, удовлетворённый. Я лёг на койку. Меня кое-что беспокоило, всё сильнее и сильнее. И я понял, что именно – у меня уже давно не стоял. Я начал думать о женщинах с такими пальцами ног, что их можно было бы откусить одним махом; о женщинах, что могут облизывать свои соски; о женщинах, без смущения сосущих мужские ножные пальцы. Но всё было тщетно. У меня лежал как снег, как веки мертвеца. Тогда я стал думать о японских газелистах. Известно, что в Японии деньги принято передавать и принимать двумя руками. Каким образом выходят из положения японские маршрутчики, не скатываясь до поведения бледных обезьян? Я немножко подумал об этом и уснул.

 

На следующий день привезли наглухо безумного мужика и сразу определили на трёхточечную вязку. Мужик грозился прокуратурой, требовал развязать его, пытался развязываться сам. Его освобождали до ручной вязки, но он продолжал качать права. Тогда его завязывали снова. Так продолжалось целый день. Я прозвал мужика «Навальным». Потом ему вкололи лошадиную дозу циклодола, и он успокоился на время.

 

Ночью я решил сделать… короче, я сидел в пустом туалете на унитазе и изо всех сил пытался просраться. Кажется, что-то проклёвывалось. Но тут дверь открылась, и вошёл безнадёжно слабоумный дед Алексей. Медленными шажками он приближался ко мне. Топ-топ, топ-топ, топ-топ, топ-топ, топ-топ, и вот он уже стоял рядом и смотрел на меня глазами ребёнка.

– Дед, – сказал я, – ради бога, сделай три шага назад.

Дед Алексей наклонился ко мне.

– Чего? – спросил он.

В общем, последующие десять минут были одними из самых приятных за последние годы. Дед Алексей рассказал мне про дорогу на Новошахтинск – исключительного качества, сплошь покрытую опилками, в отличие от дороги на Ростов – без опилок и с ямами. Также он поведал и о самом городе Новошахтинске – исключительно хорошем городе, утопающем в опилках, чего нельзя сказать о Ростове – городе без опилок. Улыбка деда Алексея могла бы останавливать войны, но меня от неё не прослабило.

 

Я вернулся на свою койку, лёг и принялся водить пальцами по стене, по пупырчатым образом зашифрованным посланиям. Но я не знал языка слепых. И неожиданно для себя я расплакался. Слёзы так и потекли. Я думал о том, что разъебаи всего мира могут спасти друг друга – дед Алексей меня, я Иванова Христа, а тот ещё кого-нибудь. И так по цепочке. Я плакал, и мертвец покидал меня. А подушка впитывала мои слёзы, как улицы Новошахтинска впитывают дождь.

 

На следующее утро я пожаловался полковнику.

– Я не могу покакать, – сказал я.

– А вы дуетесь?

– На кого?

– Надо вот так, – сказал полковник, надул щёки и принялся кряхтеть.

– Нет, сказал я, – у меня геморрой лезет.

– Так тут надо бить во все колокола!

– В каком смысле?

– Надо делать клизму!

 

 

 


Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

12.05: Яна Кандова. Маска идиота (миниатюра)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!