Чет и нечет

В зеркальной наледи...

Ты видишь? Девочка. Слеплена из ребра,
но как-то наскоро, Боже. Сойдёт и так?
Как завязь липкая. Сколько того добра
летит, как ком гуттаперчи, на Твой верстак?

Как завязь – вырастет, выплетется, взойдет.
На пьедестал ли? На грех? Наугад? На спор?
Таких, из серой земли, отстреливать влёт –
любому, кто хоть немного хитёр и спор.

Таким – пластичным, пластмассовым, молодым –
любая форма по силам и по нутру.
Смотри – за окнами стелется стылый дым,
смерзаясь в небо промозглое поутру.

Смотри же: в наледи зеркала – так легка –
смеется, вертится, мается пустота.
И кружит женщина – слепо, как снег в силках.
И душит суть свою. Походя. Просто так.

Глина, вода и эфир

Хрупкая.
Нежная.
Господи, тонкая! –
кожа ребенка под ветхой пеленкою,
шелест дождя за оконною пленкою –
женская суть.

Резкая, Господи,
шорсткая,
жёсткая –
дикая кровь под лоснящейся шёрсткою,
быстрая, легкая, вёрткая, хлёсткая –
вечная сыть.

Господи, сирой ли?
Ссыльной ли?
Стылой ли?
Ветреной быть мне?
Прожжённой? Бессильною?
Ни власяниц, ни мехов не просила я…

Тонкая сеть
падает под ноги –
облаком,
шёлково,
семь покрывал распадаются в щёлоке –
страсти? любви?
И выходит из кокона –
глина, вода и эфир –

Ева.
Мария.
Эсфирь.

Нынче город мой…

Нынче город мой черно-бел –
как эстамп на усталой стали.
Каждый четный здесь – не у дел,
будто жизнь без него верстали.
/На полатях тепло, и печь
не покинет Илья Остывший./

А нечетный так остроплеч,
словно сам себя в небо вышиб,
словно всякий, кто не успел
дотянуться – ему предтеча.
Нынче город мой черно-бел…

Так какая я – чет иль нечет?