HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июль 2019 г.

Лачин

Евангелие от Иуды

Обсудить

Философское эссе

 

глава четвертая из романа «Бог крадется незаметно»

 

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 25.08.2010
Оглавление

4. 13 - 16
5. 17 - 20
6. 21 - 24

17 - 20


 

 

 

17

 

Жестокий, агрессивный человек сильнее «добряка», жалостливого – такова гнусная закономерность жизни. Для активной борьбы, пусть за правое дело, нужны жесткость, напористость, нужна… злость – качества, более присущие подлецам. Подлецы напористее. По той же причине страстные патриоты легко сползают в национализм, а воинские доблести, «упоение в бою» органично спаяны с садизмом. Для борьбы за справедливость более пригодны люди, равнодушные к ней.

Вот Волошин, человек редкой отзывчивости, безупречно порядочный. Идет гражданская война, четырнадцать стран помогают белогвардейцам расчленить его родину. И Волошин готов помогать всем без разбора – и красным, и белым, не задумываясь о последствиях. Советская власть обучила народ грамоте, как честный интеллигент (интеллигенты бывают разные) Волошин ее принял. Но бороться за нее был не способен, и даже укрывал ее врагов – по доброте.

То же с Блоком. Он принял революцию, не убоявшись крови и грязи, во имя социальной справедливости, но знающий облик Блока подтвердит – он непредставим в роли активного борца. Он может быть жертвой, немым упреком, моральным примером, но не способен убить (только не говорите сейчас, что, борясь за справедливость, можно обойтись без убийства. Не надо, хорошо?).

 Волошин, Блок – люди, созданные для царства справедливости, кое мечтал построить Ленин, менее всего готовы за это царство – бороться. Борются другие. Чаемое царство выходит несколько иным. (Будь весь Союз к моменту его создания населен одними Волошиными, Блоками и Вересаевыми, мечта Ленина была бы в наличии. Беда в том, что такое государство было бы тут же уничтожено иностранцами.)

Драться умеют такие, как Клейст, Хемингуэй – вот уж полезные люди в качестве борцов с оккупантами и всяческой подлостью. Но у Клейста ненависть к французским захватчикам постепенно переходит в ненависть к брюнетам, воспевание патриотических доблестей – в садистически упоенное описание убийств и избиений. Позже нацистам потребовалось лишь подретушировать портрет Клейста, дабы ввести в пантеон своих классиков. (Клейст не фашист. Я лишь о том, что ретушировка прошла успешно.) Хемингуэй с фашистами храбро воюет – а еще он с жаром охотится на диких животных. Он любит стрелять. Не только в фашистов, а вообще. Умеющие драться, как правило, драться любят. Вроде Киплинга и Гумилева, охочих попалить в любой войне, в захватнической, как оккупация Британией Индии, или буржуазной, как первая мировая. В них сидит милитаристский дух. Считайте слова Фейхтвангера оправданием трусости, но во многом он прав, говоря, что смелость (цитирую по памяти) является смесью агрессивности, жестокости и глупости. Но для борьбы с подлостью киплинги и гумилевы гораздо пригоднее Волошина и Блока, а Фейхтвангер бесполезен вовсе. Мир устроен подло.

Лермонтов бесшабашно смел на войне, демонстрирует «отменное мужество и хладнокровие», как восторженно докладывает его начальство в Петербург. Командует отрядом головорезов, вступающим в рукопашные бои с воинственным и безжалостным противником. Отряд по приказу Лермонтова пользуется только холодным оружием, то есть убивает исключительно при личном контакте. Налицо не только смелость, но и умение драться. Странно, что он человек мирный, постоянно просится в отставку. Этот храбрец, свободно владеющий саблей, шпагой, пистолетом и своими нервами, не испытывает никакого «упоения в бою», вдохновенно описанного никогда не воевавшим Пушкиным. Нет «упоения» и в стихах о войне («Валерик»), только горечь и грусть. Ни грана милитаристского духа, национализма, даже юношеской задиристости – готов извиниться перед дуэлью и стреляет в воздух. Как сочеталась незлобивость с ярым натиском, необходимым для убийства вооруженного и жестокого врага?

 Агрессивность, безжалостность к поверженному, глупость – по Фейхтвангеру, три составные для успешного нападения – были гипертрофированы в нацистской Германии. Но в первые же недели Великой Отечественной гитлеровцев ошеломили именно яростные контратаки Красной армии. Как выразился генерал Типпельскирх, «противник продемонстрировал совершенно невероятную способность к сопротивлению». Может, фашисты встретились с еще большей воинственностью, как Ксеркс – с Леонидом? (Спартанцы оказали достойное сопротивление персам не в последнюю очередь потому, что степенью жестокости и национализма не уступали противнику, скорее превосходили его. Прекрасный аргумент для Фейхтвангера!) Но вот красноармейцы в Берлине. Не рассказывайте мне, как злой Ваня тискал несчастную Гретхен. Каждый второй советский солдат имел личный счет к немцам, замученных друзей и родственников – но количество насилия с их стороны оказалось просто ничтожным сравнительно со зверствами фашистов на советской территории. Из двенадцати тысяч советских узников Освенцима через два-три года заключения выжили шестьдесят человек – один из двухсот, а из немецких военнопленных в Союзе за десять лет плена погиб только каждый третий. Поразительно, но Красная армия, наводившая ужас на тех, кто наводил ужас на весь мир, была мирной. Невоинственной. Но как же ожесточение, помогающее идти в контратаки, где озлобленность, что должна была подпитывать ту самую «совершенно невероятную способность к сопротивлению»? Возможно ли такое? Но подобное уже было в военной карьере Лермонтова. Красная армия была лермонтистской.

В песне «Война священная», своего рода советском гимне времен войны, говорится: «Пусть ярость благородная вскипает как волна». Благородство и ярость – сочетать их оказалось возможным. Фейхтвангер ошибся – смелость бывает не только спартанской. Ярость – опора не одних подлецов. Слова Фейхтвангера, хорошо оправдывающие малодушие, ничего не значат при учете биографии Лермонтова и тактики Красной армии. И если Симонов, по признанию собственному, «как поэт целиком вышел из ˝Валерика˝», так и советская военная тактика покоится на стиле поведения Лермонтова.

 

 

 

18

 

Удивительно точно повторилась в Союзе каждая отдельная черта характера Лермонтова, его манеры поведения. Много написано о высокомерности Лермонтова, даже заносчивости (любопытно: именно заносчивость никогда не ставится в вину записному дуэлянту-кудрявцу). При этом речь всегда идет о людях влиятельных, знатных – именно они негодуют в воспоминаниях. Однако в обращении с простыми людьми, в частности с крепостными, официально признанными домашним скотом, надменный гений кардинально меняется. Простые военнослужащие плачут на его похоронах, слуга А. Соколов через десятилетия после смерти хозяина со слезами указывает на его портрет. Рабам его бабки привольно, когда гостит у нее внук – при нем никто не смеет их пороть. Почему-то эти факты озвучиваются гораздо реже.

Почти ни в одной биографии Лермонтова (до начала 1950-х – ни в одной) не упоминается, что он отпускал крестьян на волю. Дважды становясь рабовладельцем – в 1831 году, после смерти отца (стал хозяином родового имения Кропотово), и при достижении совершеннолетия (восемь крепостных семейств в Тарханах) – он тут же освобождал крестьян. 

Факты того же рода – касательно Советской власти – не любят вспоминать демократы. Любят вспоминать суровость Сталина и других большевистских вождей с подчиненными. Подчиненными – то есть членами правительства, влиятельными людьми. Между тем в обращении с простым населением те же руководители предстают совершенно иными. Вот вспоминает Старостин, личный охранник Сталина. На поминках по Жданову генсек крепко выпил. Уезжая, Молотов посоветовал Старостину: если Сталин захочет ночью цветы поливать, не выпускать из дому – он может простудиться. Старостин загоняет ключ в скважину: его заклинивает, дверь не открыть. Сталин хочет выйти из дома, просит Старостина открыть.

«– На улице дождь. Вы можете простыть, заболеть…

– Повторяю: откройте дверь!

– Товарищ Сталин, открыть вам не могу.

– Скажите вашему министру, чтобы он вас откомандировал! Вы мне больше не нужны.

– Есть!»

Повозмущавшись, Сталин лег спать. Утром велел Старостину забыть ночной разговор.

Будь на месте Старостина крупный чиновник – был бы стерт в порошок. Но Старостин мал, слишком слаб для вождя народов – и ему позволено многое.

А вот Берия – самый зловещий антигерой антисоветской мифологии. Вспоминает долго работавший с ним Судоплатов: «Берия был весьма груб в обращении с высокопоставленными чиновниками, но с рядовыми сотрудниками, как правило, разговаривал вежливо. Позднее мне пришлось убедиться, что руководители того времени позволяли себе грубость лишь по отношению к руководящему составу, а с простыми людьми члены Политбюро вели себя подчеркнуто вежливо».

Стиль поведения старой гвардии большевиков – это лермонтовский стиль.

 

 

 

19

 

Декабрист М. А. Назимов, вспоминая беседы с Лермонтовым (обсуждали правительственные реформы), недоумевает: почему тот смеется над воскресшими надеждами революционеров. «Он являлся подчас каким-то реалистом, прилепленным к земле, без полета, тогда как в поэзии он реял высоко на могучих своих крылах. Над некоторыми распоряжениями правительства, коим мы от души сочувствовали и о коих мы мечтали в нашей несчастной молодости, он глумился. Статьи журналов, особенно критические, которые являлись будто наследием лучших умов Европы и заживо задевали нас и вызывали восторги, что в России можно так писать, не возбуждали в нем удивления».

Уточним, что обсуждалось. В 1837-38 годах были созданы министерство по делам государственных крестьян и особый секретный комитет по крестьянским делам – вследствие этого декабристы надеялись на ликвидацию рабства. (Да еще в провинции вышла впервые газета, «Губернские ведомости».) Но секретный комитет не пошел дальше общих разговоров, проектов, а «Губернские ведомости» формировали общественное мнение в духе верноподданничества. Молодой литератор-романтик оказался более «реалистом, прилепленным к земле», чем люди поколением старше его. Этому не помешало то обстоятельство, что «в поэзии он реял высоко на могучих своих крылах».

Вплоть до века двадцатого не только обыватели, но и каждый второй «левый» продолжали верить, что от власть предержащих можно дождаться хорошего. Отмечал Ленин, что декабристы были «страшно далеки» от народа; добавлю: столь же далеки были они от правительства – далеки от понимания всей подлости правительства.

Добавим еще одно воспоминание о Лермонтове, другого декабриста, Н. И. Лорера: «Я должен был показаться ему мягким добряком, ежели он заметил мое душевное спокойствие и забвение всех зол, мною претерпенных». Для Лермонтова неприемлемо «забвение зол».

Четыре качества отличали большевиков, устроителей Союза: ненависть к эксплуатации человека человеком, незабвение зол, абсолютное недоверие к благим начинаниям власть имущих, умение находить общий язык с народом и добиваться его доверия. Все эти признаки наличествуют в Лермонтове, и только первый роднит с ним дворянских революционеров.

Лермонтов вышучивал их мечтания как советский  человек.

 

 

 

20

 

Лермонтов – первый интернационалист из русских классиков, избавившийся от комплекса превосходства над «инородцами», и над своим простым народом тоже (что среди дворян и вовсе аномальный случай). У Достоевского все нерусские персонажи – дурачки или негодяи, поляки – «полячишки», евреи – «жиды», то же и с немцами. Гоголевские богатыри из «Тараса Бульбы» сжигают заживо польских детей, испражняются в мечетях и весело наблюдают за тонущими евреями («жидами»). Автор героев своих не порицает – он доволен.

Гончарову японцы видятся смешными недоумками: всё лопочут что-то и кланяются. Что вы, бедолаги, делать будете, коль мы с пушками пожалуем, риторически и с насмешкой спрашивает автор «Фрегата «Паллады»».

(Другие литературы в данном аспекте ничем не лучше русской. Лично меня иные поляки и японцы раздражают больше. Но, опуская киплингов и мисим, ограничусь Россией как родиной Лермонтова.)

«Влияние роскоши может благоприятствовать их укрощению: самовар был бы важным нововведением», отмечает Пушкин о кавказцах благодушно снисходительным тоном белого человека среди туземцев. Он возмущен польским народно-освободительным движением, и негодует на Мицкевича, желающего свободы своему народу. Николай I как «польского края зверский мясник» больше возмущает адепта Пушкина Цветаеву, чем самого Пушкина. Ода «Вольность», изобличающая рабство, написана в горячке юности – зрелый Пушкин недоволен книгой Радищева, против крепостного права особо ничего не имеет, но занят доказыванием – в стихах и прозе – своей дворянской родословной, попутно делая «отеческие внушения» своим крепостным рабам.

Но нигде не встретить упоминания о Лермонтове, как о первом гуманисте и демократе (в изначальном смысле беру это слово, не в поганом современном). В миролюбцы пробился Пушкин. Доказательство этого мы видим в его же словах: «Восславил я свободу и милость к падшим призывал». Любопытно вспомнить, что восславитель свободы не сочувствовал не только католической Польше, захваченной Россией, но и православным грекам, вырезаемым турками (непредставим Пушкин в роли Байрона в Греции) – но мы того не любим вспоминать. Милость он призывал к декабристам, но то его друзья. Среди польских революционеров, греческих патриотов и русских крепостных друзей у него не водилось – не водилось и милости к ним.

Советский Союз был первым – и остается единственным в истории – интернациональным государством. Запад не достиг этого и поныне, к концу двадцатого века. В Штатах чернокожих убийц казнят в три-четыре раза чаще белых, в Бразилии индейцы лишены избирательных прав, в Прибалтике – русские. Если же вспомнить уровень национализма в мире двадцатых – сороковых годов, то политика коммунистов предстает образцом евангельского милосердия: к своим нацменьшинствам и иностранцам. «Нет эллина, и нет иудея», провозгласили христиане две тысячи лет назад, но не удосужились сделать это на практике. Завет Христа претворили в жизнь большевики, враги церкви, едва придя к власти. Вот один из тысячи возможных примеров.

 

Воззвание ко всем трудящимся мусульманам России и Востока

 

Мусульмане Востока, персы и турки, арабы и индусы, все те, головами и имуществом которых, свободой и родиной которых сотни лет торговали алчные хищники Европы, все те, страны которых хотят поделить начавшие войну грабители!

Мы заявляем, что договор о разделе Персии порван и уничтожен. Как только прекратятся военные действия, войска будут выведены из Персии и персам будет обеспечено право свободного определения своей судьбы.

 

Совет Народных Комиссаров РСФСР от 3 декабря 1917 года

 

 

Советское правительство вывело из Персии войска старой армии и отказалось от всех прерогатив, предоставленных России по договору о разделе сфер влияния с Англией. Ирану были безвозмездно переданы имущество и целый ряд концессий на сумму до шестисот миллионов рублей золотом.

Стоит вспомнить политику всех стран того времени, и Советская власть выглядит просто золотой мечтой утописта. Нацисты нападают на Союз, измываются над мирным населением, и Гитлер, всенародно избранный немцами, открыто заявляет, что цель Германии: истребление восточных славян посредством голода и бомбежек в интересах немцев, и десятки тысяч немецких домохозяек готовятся покупать рабов из числа советских «нелюдей» (иные уже прикупили), и немецкие юнцы посылают родным свои фото на фоне трупов советских граждан, и родные вешают эти фото на стенку – и вот Сталин говорит по радио, что наша цель: уничтожение не Германии, а гитлеровского государства. И после войны в советских школах продолжают преподавать немецкий язык – ведь язык ни в чем не виноват!, и большевики не запрещают любимого композитора нацистов Вагнера – как можно, он же классик! (хотя в Израиле он был запрещен лет пятьдесят), и мне, советскому школьнику, объясняют на уроках истории, что немецкая нация не очень виновна в избрании Гитлера – это просто кучка нацистов оболванила несчастный народ.

Но все это ничего не изменило в восприятии Союза миром-быком. Ничего не изменило и то, что СССР был единственным крупным государством в истории, где не погибла ни одна малая культура или язык (по милости либерал-демократов, из ста тысяч языков начала двадцатого века на пороге двадцать первого выжили только шесть тысяч). Союз изначально был определен на роль козла отпущения, или, если угодно, жертвенного агнца. Лермонтов как первый демократ и интернационалист никем не почитаем, потому как нет заинтересованных в этом. Мир-бык уготовил ему иную роль.

Лермонтов не писал ничего подобного «Гавриилиаде», где Пушкин уложил богоматерь в постель к дьяволу, не писал и эпиграмм на царя, как Пушкин на Александра I. Но именно к Лермонтову духовенство и дворянство испытывало не неприязнь, не нелюбовь, а ненависть. Со стороны священников она оказалась столь жгучей, что не утихала многие десятилетия. Когда гроб с телом Лермонтова был установлен в церкви Михаила Архистратига в Тарханах, священники Теплов и Троицкий вообще не вели службу, даже несмотря на то, что шла Пасхальная неделя. Им пришлось получить по выговору за «неслужение» благодарных молебствий на Пасху – и богослужители пошли на порчу своей карьеры, лишь бы не находиться рядом с Лермонтовым, пусть даже мертвым.До наших дней сохранилась выписка из клировой ведомости села Тарханы о наказании местных священников. Храм с телом Лермонтова для них не был храмом. (В Пятигорске погибшего также не отпевали.) Эрастов, священник пятигорской Скорбященской церкви, пишет в вышестоящие инстанции, предлагая Лермонтова «палачу привязать веревкою за ноги и оттащить в бесчестное место и там закопать». Он же говорит через несколько десятилетий: «Видел, как его везли возле окон моих. Арба короткая… ноги вперед висят, голова сзади болтается. Никто ему не сочувствовал». Говорит с откровенным злорадством, как о вчерашнем событии. И через сорок лет после убийства потребовалось вмешательство общественности, чтобы была проведена торжественная панихида в связи с круглой датой. Кавказская духовная консистория оштрафовала протоиерея Александровского за нахождение рядом с гробом Лермонтова в церковном облачении (!), хотя он и не отправлял христианские обряды при захоронении. Дуэль в те времена приравнивалась к самоубийству, но это пустое – Пушкина хоронили как полагается. Здесь нет ничего удивительного. Чтобы взбесить аристократию и духовенство, Лермонтову не требовалось писать «Гавриилиаду» или «Путешествие из Петербурга в Москву», достаточно было просто жить.

Неприятие Советской власти дворянами и духовенством вызывалось не одними лишь практическими соображениями. И дело не в том, что большевики стреляли попов и дворян (кстати, большевиков стреляли тоже). При Сталине церкви обращали в сельские клубы, библиотеки и коровники, но в католической Испании в бывших церквах открыты бары для сексменьшинств – и это гораздо меньше возмущает служителей церкви. Гитлер основал людоедский режим, более антиевангельский, чем какой-либо другой в мировой истории, и Гиммлер грозился публично повесить понтифика – но Ватикан заключает конкордат с нацистской Германией, а Пий XI и Пий XII ни разу не осудили фашистский режим, призывая к крестовому походу… против красных. Ненависть к последним оказывается сильнее верности евангельским принципам, более – она важнее соображений личной безопасности, личной выгоды. За первые десять лет власти демократы поизгалялись над нормами христианской морали (в России) и мусульманской (в Азербайджане) больше, чем коммунисты за семьдесят лет, но попы и муллы не скажут никогда, что Союз был лучше «демократии» – говорят обратное. Коммунисты, как и Лермонтов, бесили дворян и священников не конкретными провинностями, а самим своим существованьем. Тем, что осмелились жить, смеяться, временами быть счастливыми, будучи при этом не от мира сего. Будучи чем-то – чем-то трудноуловимым – не такими, как все.

 

 

 


Оглавление

4. 13 - 16
5. 17 - 20
6. 21 - 24

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

30.06: Алексей Горшенин. Морские волки (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература» (без рекламы):

Номер журнала «Новая Литература» за июль 2019 года

Все номера с 2015 года (без рекламы):
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!