HTM
Номер журнала «Новая Литература» за март 2021 г.

Василий Тихоновец

Девять писем любимой женщине

Обсудить

Эпистолярный роман

 

«Девять писем…» – это слегка сокращённая часть  уже написанного романа «Деформация». Это «роман в романе», который мне захотелось «выудить» из основного текста и предложить читателям, как отдельное произведение. Думаю, что небольшой объём «Девяти писем» не мешает отнести эти эпистолярии к жанру романа. Я склонен считать, что наше плотное время требует «спрессованной» прозы, когда роман сокращается до объёма повести, повесть – до рассказа, рассказ – до миниатюры.

С уважением,

Автор.  

 

Опубликовано редактором: Вероника Вебер, 30.09.2010
Оглавление

6. Письмо шестое
7. Письмо седьмое
8. Письмо восьмое

Письмо седьмое


 

 

 

Какая мучительная работа – любить и ждать. И понимать всю невозможность защитить... Укрыть от недоброго взгляда, уберечь от палящего солнца, спрятать от дождя и ветра. Но кто помешает обернуться нежными лучами и мягко согревать тебя? И тёплым ветерком шептать на ушко ласковые слова... А строгий прохожий пусть подумает: «Вот идёт Женщина… Господи, да кто же так любит её?»… и остановится с удивлённой улыбкой...

 

Здравствуй, милая. Нет приятнее дела – любить тебя... Кому же ещё можно открыть душу? Я вижу, ты давно не решаешься задать один вопрос... Я попробую ответить короткой и никому не известной историей о «Северной Гармонии». Но прежде хочу спросить: знаешь ли ты, что такое отчаяние?

 

 

*   *   *

 

Милостивая судьба приуготовила нашей маленькой семье прибежище в виде половины казённого бревенчатого дома. Мы ещё и не видели его, но после скитаний по зимовьям, после голодной весны в эвенкийской деревне, после гостиничной временной жизни, уж были рады любому постоянному углу с электрическим светом. Всё семейное имущество сложилось из подаренного отцом ружья, мешка с охотничьей амуницией, детской коляски с полугодовалым сыном, нескольких стеклянных банок и чемодана с бельем.

Какая-то добрая душа переправила нас на пологий берег Тунгуски, где за ширью ещё не просохших заливных лугов, за узкой протокой-виской, соединившей блестящую цепь озёр с рекой, на холме, с трёх сторон окруженном тайгой, находился Заречный посёлок – так громко назывался хуторок из четырех маленьких избушек и одного пятистенного дома.

 

Хуторян оказалось четверо. В одной избушке жила запойная старуха Ломачиха с молодым, но слегка ненормальным мужем-трезвенником, во второй – телесно крупный мужик из мелкого начальства, исключенный из партии и разжалованный в рядовые охотники за вольномыслие, естественное пристрастие к пьянству, и дружбу с семьёй эвенка-единоличника, который уберёг от государственного забоя личное стадо домашних оленей. Две избы, уже безглазые и пустые, бесхозно догнивали, раззявив скособоченные дверные проёмы. Половину пятистенка занимал капитан катера с дворянской фамилией Бестужев. Именно он по открывшейся вскоре причине усердно хлопотал о нашем заселении во вторую половину дома...

 

Причина оказалась простой и неприглядной: нам досталась ночлежка, в которой коротали полупьяное межсезонье русские охотники-бичи. Жилище было снабжено огромной печкой, изготовленной из целой металлической бочки, двумя скрипучими железными кроватями под ржавыми матрасами, грубым столом под клеёнкой, сохранившей липкую и многослойную историю загульного веселья, тремя толстыми лиственничными чурбаками вместо табуреток, каким-то грязным тряпьём в углах и множеством бутылок из-под водки и спирта. Воздух, насыщенный запахом старых окурков, грязных портянок и алкоголя, был густ и стерилен. Ни мышь, ни нормальный человек, ни микроб не смогли бы прожить в этом заброшенном притоне и часа.

 

Что может почувствовать цивилизованный человек, столкнувшись с подобной картиной?

Я развел рядом с домом костёр и сходил к подножию холма за водой. Через полчаса мы пили чай с сахаром и хлебом, и смотрели на первый дым из трубы, и думали, как нам жить без еды, денег и самых необходимых вещей.  По сложившейся охотничьей привычке, я обследовал ближайшие кучи мусора, где сразу нашлась кое-какая фаянсовая посуда, алюминиевые вилки и ложки, кастрюля с чуть отбитой эмалью и даже чугунная сковорода. Закопченный медный чайник остался в наследство от прежних хозяев ночлежки. Жена принялась отмывать всё найденное, а я спустился к протоке, чтобы перегородить её единственной сетью и добыть хоть какое-то пропитание.

 

Через неделю в недавнем притоне пахло свежей побелкой и чистотой. На веранде подсыхали аппетитные гирлянды солёных ельцов, сын морщил нос от самодельного рыбьего жира и с удовольствием ел жуткую смесь из сухого молока, бульона из рыбьих голов и манной крупы, занятой вместе с пудом муки у старухи Ломачихи. В нашем хозяйстве появилась старинная мясорубка, найденная в одном из брошенных домов, трехлитровая банка постного масла, на котором жарились рыбные котлеты и лепёшки, а около дома возник небольшой огородик, где мы для опыта посадили даже картофельные очистки с сохраненными «глазками», безо всякой, правда, надежды на какой-то ощутимый урожай. Впервые за два прошедших года мы работали на себя. Работали с каким-то необъяснимым остервенением, будто пытаясь что-то доказать...

 

Стояло жаркое сибирское лето, но в моей душе, казалось, до конца жизни поселилось ледяное непреходящее чувство...  Отчаяние, как и вечная мерзлота на этой дикой земле, пряталось совсем неглубоко. Чуть копни… и вот уж первые прожилки льда...

С раннего утра и до поздней ночи я делал что-то несомненно полезное: конопатил щели в стенах дома, строил лодку, готовил на зиму дрова, ловил рыбу, кипятил бельё на жарком костре, таскал воду, белил и красил, мастерил нехитрую мебель, пас коров, работал на сенокосе... И всё время задавал один и тот же вопрос: а зачем я живу?

И не находил ответа.

 

Я холодно и спокойно думал: «Вот женщина. Единожды предав, она живет рядом со мной. Как же ей верить? И как любить? И разве я сам хоть чем-то отличаюсь? Такой же предатель. Нас сближает, возможно, общий сын…». Последнее двусмысленное предложение неумолимо уточнялось: «Нас сближает сын… Возможно, общий…». Но даже эта мысль, оскорбляющая первобытные представления о чистоте крови и моногамной семье не имела и малейшего касательства к всепоглощающей мерзлоте отчаяния, которая заполнила прожилками землистого льда почти всю душу. Причина? Нет, не женщина и не её сын. Как раз они удерживали в ненужной жизни и спасали от последней совсем не пугающей крайности. Моё отчаяние выглядело просто: умерла единственная мечта, а с нею исчезло всё. И я не знал, как и зачем жить?

 

 

*   *   *

 

Ты спросишь: о чём же я мечтал?

Прошло тридцать лет, и я уж не боюсь казаться смешным...

Ты, верно, помнишь те серые времена, когда гигантская наша страна неповоротливым призраком медленно и вечно плыла к великой и безумной цели. И уже никто не принимал всерьёз идею, и не различал туманной цели, и стало очевидным бессмысленно-каторжное движение, которое обернулось единственным смыслом жизни для целых поколений...

Мог ли юноша с чистым сердцем и открытой душой безоговорочно и слепо подчиниться тягостно-суровому распорядку, установленному на этом корабле? А ведь я и был тогда тем самым юношей. Что меня ожидало? То же, что и всех бунтарей: принудительная перековка в психиатрической кузне или тоскливые годы заключения в одном из исправительно-трудовых лагерей. Путь гнусного приспособления к системе совершенно мне не подходил – кто же способен мечтать… о рабстве? Раб-умалишённый, раб-заключенный, раб-поднадзорный – вот, пожалуй, и весь выбор. И я не видел различий между жалким существованием по ту или другую сторону колючей проволоки. Я отчего-то знал, что предназначен для жизни. Наверное, до поры до времени, в своей особенности уверены все...

 

Первая мечта выглядела совсем по-детски: я хотел отправиться в кругосветное путешествие на собственном парусном судне с гордым названием «Окрылённый», чтоб непременно увидеть сказочные страны, и поселиться на необитаемом острове. Я ещё не осознал причин этого страстного желания, и не постиг всей подлости законов лагерного режима, и не понимал, конечно, что несвободен уж по одному рождению... Но со всей детской серьёзностью я готовился к побегу...

 

Прошло время, и мне показалось, что трусливое бегство с проклятого корабля-призрака недостойно мужчины. Не вникая в причины, я с глубоким презрением относился ко всем, кто покинул нашу страну. Мой «Окрылённый» так и не расправил воображаемые паруса, и не вышел из гавани детства. Мною овладела грандиозная идея, которая не казалась утопической – устройство коммунистической колонии. Как же я мог считать утопией то, что само государство назначило главной целью? Разве в создании островка коммунизма на огромном социалистическом материке есть что-то неестественное? Напротив! Я с жадностью и сочувствием читал бессмертные труды своих несчастных предшественников, и рисовал прекраснейшие картины процветания «Северной Гармонии»... И верил, что с горсткой таких же безумцев смогу создать в Сибири новое общество счастливых людей…

«И что же из этого вышло?» – спросишь ты...

И мне придётся ответить…

 

Мы вторглись на древнюю, дикую и бескрайнюю землю, чтобы добровольно-каторжным трудом застолбить для «Северной Гармонии» первый участок нетронутой тайги, площадью в десять тысяч квадратных километров. Мы познали муки голода и близость смерти. Скудное облачение горело на нас у таёжных костров, которые только и спасали от всепроникающего холода. С упорным терпением мы латали рваное сукно одежд и зашивали раны на измождённых телах, мы строили зимовья и прорубали охотничьи тропы. И каждый испытал столько лишений, что их хватило бы не на одну человеческую жизнь. Всего за два года мы обжили и обстроили тайгу, сделав её своей. Но не было видно ни конца, ни края, ни срока этой каторге.

 

А у любого человека есть предел... И не всякому кажется счастьем лезть в топку, чтобы сгореть за идею, если рядом нет доносчиков, глухих казематов и старательных палачей-кочегаров. И не все оказались честны... В колонии началась смута... И появилось инакомыслие...

 

И вот уж первые доносчики… Они предложили создать тайный орден по защите «Северной Гармонии» от внутренних врагов. Судьбу тех, кто… бесследно исчезнет в тайге… «кто же станет искать?»…предлагалось решать на особых совещаниях, состоящих из трёх человек. Для оступившихся – показательный суд... и возможное изгнание на год или два… с обязательным проживанием на виду у колонистов… разумеется, с добровольным трудом на благо колонии… и сохранением единственного права… на одежду и пищу...

Всё повторилось...

 

И я сам уничтожил «Северную Гармонию».

И уже не знал: зачем жить...

И тогда пришло отчаяние.

 

 

*   *   *

 

Через несколько лет я вернулся в Свиридовск и нашёл в родном городе зловещие признаки вырождения. Они легко угадываются в изменении языка. И можно быть незрячим, но услышать: город принадлежит Хаму. И без того редкие лица исчезли, сдавшись безликой и наглой серости...

Здесь я встретил тебя и, наконец, понял, что огромный корабль с полями и лесами, реками и морями, с крепостными и дворянами, с героями, вождями и холопами… тихо плывёт внутри меня к какой-то неведомой цели... И убежать невозможно. И ты, и это всё – моя родина.

Помни: я у ног твоих...

И счастлив этим безмерно...

 

 

 


Оглавление

6. Письмо шестое
7. Письмо седьмое
8. Письмо восьмое

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

04.04: Альфия Шамсутдинова. Дайте мне тишину! (сборник стихотворений)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего ЮМани-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература» (без рекламы):

Номер журнала «Новая Литература» за март 2021 года

Все номера с 2015 года (без рекламы):
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru

 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2021 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!