HTM
Мстить или не мстить?
Читайте в романе Ирины Ногиной
«Май, месть, мистерия, мажоры и миноры»

Тарас Ткаченко

Оды и лимеринки

Обсудить

Сборник стихотворений

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 28.08.2009
Иллюстрация. Автор: Иероним Босх. Название: "Извлечение камня глупости".

Оглавление

  1. Оды
  2. Дубовая роза
  3. Основателю Кронштадта. 1841 год
  4. Кронштадт
  5. «Дело к вечеру, солнце настежь…»
  6. По старой памяти
  7. Дружить нужно с геями
  8. Она ужасно боялась насилия
  9. С головой на колоде, из которой вытасованы валеты
  10. 18 января
  11. Триптих
  12. Волшебная шапка
  13. Флора
  14. Сегодня не запомнится
  15. High hopes
  16. Ночь
  17. «Есть некоторые вещи, за которые приходится краснеть…»
  18. «Знаете, я рос в нормальной стране…»
  19. «Сегодня я должен был сделать что-то голубое…»
  20. «Говорят, что у меня странные вкусы, но это вовсе не так…»
  1. Лимеринки
  2. Мокрокосм
  3. Зимний праздник
  4. Стихи об опоздании на метро со всеми вытекающими последствиями
  5. «Третий день на Транссибе. Третий день паровоз…»
  6. «Правая полоса движения…»
  7. Бой
  8. «Человек увяз в песках…»
  9. Дождь
  10. «Червонно-синий космос…»
  11. «Но папочка и мамочка уснули вечерком…»
  12. «Коварный эмбриоша…»
  13. «На шее жеребенка, как бубенец, компас…»
  14. В Петергофе
  15. «На Солнце гремят стаканы…»
  16. «На болоте березки – как сигареты, вдавленные в торфяник…»
  17. «Сдали белье…»
  18. «Стук под крестом…»
  19. «У чайной цистерны нашел стопку Библий…»
  20. «Сальная талия плещет на полке напротив…»
  1. «Блики полиграфии. Хозяйственно забранный глянец. Глаз мой читает в женском журнале женскую историю…»
  2. «Лоб облака напомнил про купола на Кавказе, в лесах, на утесах, за звуком…»
  3. «У Вишну, у Индры, у Шивы сильных рук по шестьсот…»
  4. Иуда
  5. P.S.


Оды


Дубовая роза

Дубовая роза на белом снегу
на полукруглой сцене сквера
скверного сквера
где урны с сигаретным прахом рядами
Клаксоны шарахают на бегу
прочь от моей руки
и брысь от бриза на котором ввысь планируют
как залпы скатов плиты соли
балконы и трубы города
глазировать горькой слюдой
Эсминец с глазами особиста
и локтем на парапете курит
изрытую тень отлива
Здесь утром пекинесы
барахтались на резиновом взводе
хватали иней треугольником губы
в два бедных сантиметра наста
ныряли как после бани
наст изнутри взорвав
бодали щиколотки фонарей
и влекли обрученных хозяев
мимо меня и далее
к дубам поджавшим ногу
Процентщица-зима за летние деньки
обобрала их донага
в грошовой коре стоймя схоронила
зелень выгодно вложила
в подкаблучный перегной
Не наскребется на венок
чтоб помянуть как тут еще недавно
Какое небо на гастролях в августе
как на закате ветер с солнцем спорил
уступая и проникаясь
солнечной точкой зрения
и как топили по-звездному маяк
у звучных сходней бородатого мола
Да алые паруса казались мне тогда вопросом
времени
Избыточного чтоб просто жить но в недостаче
для пере- или до-
или чтобы теперь смягчились три листа
три шестерни три орденские фразы на конце
суставчатого жезлика который
я подобрал под разоренным корнем
разобранного парка и назвал
уже потом в бездельном свете чая
Дубовой розой.

Основателю Кронштадта. 1841 год

Вчера я ходил есть к китайцам
Переполнился ущипнул салфетку и вышел
ошалелый от яичного супа и соевой подливки и булочек в масле
брел ясно чувствуя как поросятина с острыми раздвоенными копытцами
резвится в зелени
в чудесной бамбуковой роще
двенадцатиперстной кишки
В общем я побрел куда глаза глядят
от этого плацдарма иноземной экспансии
иноземной и недорогой
геополитическим курсом
избегая кленов и колик
пока не наткнулся в парке на виновника
всего этого
Он стоял забравшись на постамент
чтобы обозревать берег
с каким-то бодрым выражением освеженной изморозью
спины
вывернул носки крошечных туфель к мрачнейшему морю
именно как северный при– и заполярный самодержец
и по всему видать чувствовал себя прекрасно
а чугунные буи не то пушки бог весть
под шквальным углом точно разметанные пинками
заглядывались на робкое золото посвящения
на граните
Снег придворно скопился у него в изгибе локтя на плечах
за воротником под кудрями
но он явно еще не заметил
и вообще на минутку оторвался от игры своей жизни
мудреной игры какой мы не разгадаем теперь вероятно никогда
Но вот штука
минут через пять мне стало припоминаться
что опирался-то царь на клюшку для гольфа
Возвращаться было лень
китайское животное уже просто рыло желуди темнело
и вообще окна в Европу и прочие страны
прорублены давно из них надуло всякого
Лисянский Крузенштерн Беллинсгаузен
Брокгауз и Эфрон
Шпага конечно вероятнее клюшки
Впрочем анахронизм – вотчина маньяка с закрученными усами
Терновый куст мне дом родной
Он практиковался на стрельцах
рубя их горшком стриженые головы
а потом освоив удар
ради членства в лиге стал с немцами замахнулся и послал нас всех в лунку
или в Луну кто знает
Мячик летит Петр ждет
Китайцы поют
Будущее где-то рядом

Кронштадт

В сентябре было цветно и сыро,
А нынче меня с прохладцей встретила сушь.
Бог в берлоге смотрит телевизор.
На экране и в зеркале статики чушь.
Поджаты задки фабрик и цехов.
Трубный глас водопроводный раздается из дворов.
Здесь когда-то чугунный Дыбенко
С ледокольной складкой на паре клёш
Травил анекдоты про Керенского,
Гремел: революцию – даешь.
Скукой склеены балтийские дни
С гулкими ночами не сравнятся они.

Мелкое солнце,
Льда донце.
Черные попы, черные кадеты
В колокольные брони одеты.
У базальтовой шинели
Слиток золота в петели.
Крошат камень каучуковые каблуки
В ходе непринужденной, колонной по два, прогулки.
Все стройны, как на подбор,
С ними дядька Черномор:
Мичман увлекает оранжевым флажком.
Прошли, не отп-див. Спасибо и на том.
Абсолютно сопротивление
Абсолютному врагу,
Но в ржавом дзоте – бомжей поселение,
Кленов медали жухнут на берегу.
Нацмены жгут банки “Budweiser”’а
В огне, что был был сдохнуть рад,
Выдают V эсминцы и крейсеры,
Дед Мороз, как Нептун, бородат.

Где Петр играл в морской бой,
Гондоны качает прибой.
Пушки двенадцати-, двадцатичетырех- и тридцатишестифунтовые
Сыты кляпами дубовыми.
Реет героический бриз.
Скулит отраженный фриц.
Звездами с кокард и погон
Порт запарашен.
Аптеки пенсионеров навскидку 5%-ую бьют,
Минные ежики «Яблочко» поют.
А в одном доме
На излете туриста
На конце фломастера
Сложнобровые дети мир воссоздают.
Дряблый пегий луч проходит
Сквозь призму детской головы
И расщепляется, изумленный,
На спектр, какого не знали вы.
Чтобы черты физического лица
Тушевать радостью
Радостью
Радостью
Без конца.

* * *

Дело к вечеру, солнце настежь.
Недоумленный народ
по золотой фольге белой тростью ведет
отрицает, скользит, бычится
с достоинством падает
Мороз схватил меня за кончики пальцев
за ногти в тонких перчатках
и выламывает
Лазурь пытают медленные иглы
Драконы рады в реактивной вышине
где немой гром и можно на лету ловить птиц
просто открытой пастью
Они улетают в сторону Комарова
на недельку
Я остаюсь и крепко вглядываюсь
в соболиные хвосты на шапке девушки
с подкованными ножками
и без мыслей в голове
Хорошо без мыслей в голове
(По настоящему-то разболятся дома, в тепле)
Горячая вода, чистая агония
«Византийские диалоги» на углу раковины
в темных брызгах, но не утираются
и смирно ждут
четвертый день ждут
немного ласки вдоль корешка
Упорные. Для них немыслимо
без мыслей в голове.

По старой памяти

Я видел ее… Один раз – вблизи.
И сразу же захотел составить карту этой Америки
(ну и что, если не первооткрыватель:
викинги опередили Колумба на шестьсот лет,
явились загодя, вырыли погреба и ждали,
торопясь быть забытыми).
Я хотел опуститься до пальчиков ее ног,
положить руку на беззащитное, невоспетое место – подъем стопы,
видящий изо дня в день только обод брючины,
и перепробовать каждую эту виноградинку.
Я хотел выбрать волос и тянуть за него, чтобы совсем разувериться,
что такое может существовать.
Я хотел целовать ее во все три рта:
а) журчащий жалобами,
б) нагловатый, с легкой разбойничьей щетинкой после бритвы,
в) поджатый, стародевичий.
Я хотел упасть на подушку и смотреть, как она, немножко счастливая,
бродит зоркими ногами по комнате.
Я хотел давить, жать ее до крика.
Я хотел пить ее слюну.
Я хотел сделать из нее сексуальный объект –
многофункциональный!
секс!
комбайн!
Я хотел грязи. А также совершенного целомудрия.
Я хотел учиться у нее с пеналом и тетрадками.
Я хотел сказать: «Иди ко мне» и быть услышанным
(на деле я пускался на компромисс, как Магомет из пословицы: говорил так,
щурился, чтобы все заволоклось, раскрывал объятия и шагал к ней сам).
Я хотел прижать ее к груди и надеяться на чудо
или на то, что противоположные полюса притягиваются.
Я хотел прикрыть эти возмущенные глаза, колотящиеся под ладонью, как сердце.
Я хотел, чтобы она чувствовала, как я выше ростом.
Я хотел уменьшаться, пока она не возьмет меня на ручки.
Я хотел удержать бедную вздорную голову: пусть посмотрит мне в лицо
(но легче остановить Солнце, это удалось хотя бы Навину).
Я хотел склоняться и слушать теплое тиканье в ее уме, а может быть, животе.
Я хотел тянуть ее за розовое, радарно-чуткое ушко.
Я хотел вступать меж священных друидических коленок, как в Стоунхендж.
Я хотел чувствовать на себе ее вес, куда меньше, но содержательнее моего.
Я хотел, чтобы она согнала, точно муху, зуд с моей кожи,
выдернула, будто платок из нагрудного кармана, печаль,
шлепнула и заказала к ужину сердце дракона-третьего.
Я хотел роскошествовать у нее на грудях, как Обломов.
Я хотел левой рукой мять ее сосок, а ребром жесткой правой ладони –
посреди разговора –
пилить вверх-вниз
вверх-вниз
у нее в паху
и следить за ее глазами и дыханием.
Нет ничего важнее.
…Потом мы сидели бы,
очумелые от шампуня,
и перетягивали над чаем
шоколад.

Дружить нужно с геями

Дружить нужно с геями
в сердцах крикнула она и я был вынужден
убрать втянуть свои щупальца с ладонями на концах
Больше к этой теме мы не возвращались
и не предпринимали сопряженных действий
как я ни тоcковал ни токовал
ни заискивал носом у нее под хвостом
и ни выкручивал мозговую губку в надежде
что среди памяти шуток страхов
обнаружатся феромоны
Теперь я вешаю на гвоздь краснощекую маску самца
и говорю: родная ты права
Дружба лучше любви и благороднее и честнее
и «кто не дружил тот и не жил»
и «если знаю все тайны и имею всякое познание и всякую веру
а дружбы не имею – то я ничто»
ну а позволь мне открыть Грасиана или Сенеку
или старый заломанный томик «Жемчужин мысли»
и из мудрых листов мы вытрясем
гербарии гениталий
ангелочков сухие коконы
Фальцетом дружбу славит старцев хор
начиная с А – Аристотеля
который определил ее как отношение равных
прохладное такое Вот и мы
идем бок о бок торопиться некуда
Недоотвеченные вопросы недоспрошены
конец в конце моста
А я хотел все чаще утверждать
те самые отличия что держат двух дворняг
в бессмертной спайке скулежа и ярости
за ними совершать движение сшивающее века
верх-низ да-нет и наше право-лево
Тебе самой я думаю дружновато
в обнимистом как сиртаки благодушии
эльфийской неги тщательного детства
тебе самой что мне никак не ровня

Она ужасно боялась насилия

Она ужасно боялась насилия
Не того о котором вы подумали о нет
Между ног у нее располагался салон
куда были вхожи интересные личности
высшее общество как в старые добрые деньки либертинажа
хотя сама-то она считала себя девушкой Серебряного века
не Золотого то есть надеялась на содержание
не рассчитывая на него Иногда она пускала в себя погреться
разных прочих так из жалости или чтобы расширить
узковатый да и скуповатый круг в котором вращалась
теряя обороты как увядающий волчок
волчонок
Один зоркий фотограф назвал ее блядью
и ей пришлось жить с этим неловким определением
как с небольшим печальным домовым
С фотографом она переспала тогда же
Видимо он тоже был интересной личностью
Один я знал что все это неправда
и не вытирал о нее ног за что и был в конце концов
отлучен от единственной истинной церкви
Магдалены смущенной и необращенной
Она хотела быть смешливой тянулась каждым хрящиком в объятиях
и ужасно боялась насилия
двойного зверя там глубоко на улицах вовне и у себя
в раздерганной точке темени иногда довольно ощутимой
Это было в руках это было в плечах
в колодезном спокойствии квартиры
где иголки и лезвия прятались с глаз долой
под спуд неприкасаемых амулетов
Один я знал что все это
но нож для обороны от того же страха
тугую и хищную финку
оставлял дома чтобы наверное проснуться в гостях
У меня такое доброе и белое горло видите ли
говорят я улыбаюсь во сне и вы можете себе представить
что если резать свиней всех свиней
то надо начинать с невиновных

С головой на колоде, из которой вытасованы валеты

Хрип аорты, засиженной гадами,
пульс, затравленный в набат,
изо рта ненависть клекочет клювами,
преет в зобу – мат.
Свободища голая, давя мурашки,
простерла кумач – без букв, ни о чем,
с порога сознания нищего неваляшку
гонит, мотнув о колено лицом.
Вон! Все вон! А этот качается,
нострадамит осколотым ртом,
как в затмение снова втирается
скоморошистым молодцом.

18 января

И вдруг все осветилось новостью
подсчетом и легким трепетом
и вдруг заважничали числа
заштукатурился румянец
на скулах прохожан
идущих каждодневно вбред по лужам
в потусторонних крагах без зонтов
под зевкой тучей – вдруг залиловейшей.
Молчат как будто вещи но везде
я подмечаю с легким содроганием
такое же светлеющее вот-вот
что и во взгляде мамы с папой
чей тяжело сопящий карапуз
из-под кроватки вытолкнул ногой
упругий мячик ядерного взрыва
забытый видно кем-то из гостей.
Ради меня инкогниты всю ночь
меняли ватты звезд
в плафоне двигали луну
скоблили солнца копоть
рекламе впрыскивали неон
чтобы наконец блеск и церкви раковинный стон
на октаву поддернули утра мление
затачивая мысли под наступившего значение.
Или это мой зрачок-дурачок
календарем убеждаясь
календаря опасаясь
расширился притягиваясь и отвращаясь
радиацией знакомого лица?
Засвечивая стены в городе Петра
вдоль шпал несообщенного вокзала
спешишь и скачешь ты как зайчик анти-солнца –
взъерошенный и рычащий на ладони
ласкателей ликующих «Виват!»
Полощут глотку бодро водостоки
и зябкий дед у асуанской дамбы
сачком авоськи ловит лихачей
а там уже виваты виноваты

Триптих

Целоваться с ней – редко и странно,
Положите стекла под язык:
Мне теперь это делать отрадно,
Я теперь это делать привык.
Но не я в правой створке березовой
Поселил ее. Ева сама
Оба рая, зеленый и розовый,
Без оглядки пересекла.
Да и разве ту страсть к наказанию,
Что горит под смуглеющей кожей,
Разделяют лишь бедные исчадия,
Удаленные от образа Божьего?
Наказание – не покаяние,
Кровь – сокровище, капли – рубины.
Не могу удержаться! Добавлю я
Сам себя в ближний угол картины.
Нахлобучив рогатую каску,
Чтобы скрыться от глаз знатока,
Там, где смазана алая краска,
Буду мучить ее все века.
Отомщу, оправдаю в шедевры
И за каждый на маленький бок
Нанесу по готически мелко
Свое имя: «Иеронимус Босх».

Волшебная шапка

Чайки, чайки… Где же они?
Я хотел написать про чаек,
А их, видно, сдуло – ополоснуто аквилоновое блюдце.
Только что вся банда, вся их ганга в шесть-семь
Делала что-то над парапетом:
То застывали на крыле, жесткие, сильные, разом сдвигаясь,
Словно бросился с нитками прочь облачный кукловод,
То начинали винтами, путано штопать Неву и берег
И гордиев алый вязать аксельбант.
Каждая птица была как момент чьей-то пьяной иглы,
Что колет, пытаясь вернуться в стежок,
А вместе – как органы зоо-, нет, орнитотропа,
Выпотрошенного в воздух, или как мёбиус сакса,
Дымного золота джаза.
Долго ломились они сквозь мой ельник брови…
Но вдруг осенило –
Э, да они просто riding на ветре!
Эти ребята просто балдеют:
Нырнут и, отставив крыло, будто локоть, друг другу орут:
«Эй! Эй! Посмотри на меня!»
Вверх. Вниз. И всего-то.
Полный восторг и глубокие смыслы. Серфинг. И клювы.
Я понимаю язык птиц и зверей!
Здесь, на дремучем газоне, под корнем фонарного знака,
В зябком мистрале выхлопов
Тонированной ночи.
Оп! Рыбка. Один
На воду сел.

Флора

Две осины поспорили, как за бабки
И на бровке мускулами переплелись.
Каждый другого топить, как в очко унитаза,
Клонит в пруд, а скворец бегает и клюет их, зараза.
Флора для фауны, се ля жизнь.

Я им думаю: не деритесь, осины, не надо.
Я вас расчешу, как жеребчиков. Галлы, грязь-кору
Соскоблю, повешу скворечники простые, но нарядные,
Только расплетись, природа, подобру.

А они мне вдруг спинами: голозадый!
Кто ты такой, чтобы учить нас жить?
Мы – не кролики бархатные, мы спруты, удавы,
Нам бы жвала и рты, чтоб пить кровь и трубить.
Ты не знаешь про бледные нити грибницы,
Ты не знаешь, кто такие лишайник и мох,
Ты думаешь, простерлись ниц мы?
Нас когда-то вбил в землю Бог,
И извел бы, раскаявшись, но дурманны травы
И он удалился ангелов лепить.
И крылья им он обрывал – гадал,
И тушки – вас – он в сторону бросал.

Сегодня не запомнится

Монстр приходит с работы
и впивается в свое тело, как в хрящ
срывает петушиный гребень, моржовьи усы отрывает от губ
вместе с гармошкой, еще издающей игривые визги
Сыплются гайки, рога. Он бросается в ванную, хвать выключатель
и, как контрастным душем, долго вклом и выклом себя поливает
Став перед зеркалом прямо, носок к носку, хочет шагнуть в себя.
А оттуда доппельгангер простирает руки, заброшенный, как Робинзон.
И, отвернувшись, монстр чувствует на коже иней отчаяния.
День! Был день!
Он смотрит на бритву, огромную и сверкающую, как надувной молоток,
и чувствует, что выдох в нем пойман, утоплен
в вавилонских складках транспаранта времени, сорвавшегося с флагштока,
и думает: сейчас я похож
на выражение портрета, висящего в раме
над обеденным столом, где-то между завтраком и панихидой,
в скрипучем доме в кино.
Монстр вздыхает. Полотенце висит, как плевок.
Разрожден и разряжен, он вертит кран и бережно, долго умывает лицо и руки розовым мылом
Он умывается, а на локтях
фиалки синяков.

High hopes

Я живу, как умею,
работаю помаленьку
и не плюю в тапки поутру,
но все-таки время от времени, таким вот дощатым днем,
когда опять пора скоблить зазеванные щеки
субъекта в зеркале,
или пикированный родней,
или в моменты безгрешной зависти
мне кажется, что мой потенциал раскрывается небыстро.
Человек с моими способностями
давно мог бы сделать карьеру если не в Министерствах или Бизнесе,
то в большом, громадном Искусстве,
ведь хохломская роспись еще ждет своего Леонардо,
томится скрипка богов – баян, короче, много на свете такого,
чему давно пора меня прославить.
А между тем я проживаю как-то мимо:
не составляю думского большинства,
не увлекаю фанатов, как Луна – приливы,
меня не клонируют в тайных лабораториях,
чтобы увечить, или уважить, или там обрядить в смокинг, усадить за стол с надувными куклами и вести безумные беседы,
на рынке не сыщешь контрабандное мумие,
подразумеваемым образом связанное с моим телом,
когда я поселяюсь на новой улице,
служащие мэрии не рвут ногтями табличек с прежним названием,
дельтапланы папарацци не бьются надо мной за право кадра,
владельцы мелких домашних животных не закладывают их перочинными ножами на алтарях бордюров и скамеек, когда я прохожу мимо,
и сыновей не дерут, чтоб запомнили: вот – тот самый,
и не прикрывают дрожащей ладонью глаза, чтобы отвести лихо,
и муэдзины упрямо тянут про свое,
и телескоп «Хаббл» отслеживает Млечный Путь, а не мою линию жизни,
или ума,
или сердца,
черновики моих черновиков не закрывают «Сотби»,
мне нельзя даже порулить папамобиль,
тем более – грянуть вдоль италийских дорог в дыме рессор, пока верховный понтифик с лицом цвета своей ермолки шарит в бардачке за ключами от рая.
Нет, этого мне никто не позволил бы,
так же, как объявить Золотой век
или зажечь Олимпийский огонь росчерком спички о подошву
сапог, из отпечатков которых, кстати, не пьют шампанского. Пока.
Но я знаю: надо верить в себя, Бога и апломб,
и девки в запотевших ночнушках, мечтая, еще будут лезть языком
в мой рот на юбилейном реверсе.
Будет! Все будет!
Придет! Все придет!
...А нет, так не больно и хотелось.

Ночь

Солнце у нас заскучало, отправилось
Вокруг света за 12 часов. Но хотя в окне двенадцатого этажа
Хозяйка тюлью промокает
Пылающую слезинку, а фонарные столбы в сердцах бросают тени
И заявляют ропотом бумаги, что не намерены подражать тому,
Что было и ушло – а к ним уже идут, и льнут, и ноги обнимают
И от себя спасения ищут сумерки, –
По склонам крыш, по красным шеям труб
Крепостного долгостроя,
Который во всю ночь не встанет с колен,
Только развернется на восток в положенное время,
Так вот, по этим скатам и балконам
Уже спешат на легких ножках скарабеи
И сорный сон по выдоху собирают
Из форточек, раззявленных, как рты,
Из заросших ушных раковин мужиков, разложенных
По раскладушкам (не море – водка плещется о мозг и вытравляет,
Как кислота, обиды дня),
Из дрожи и лягания собак, из сфинксовости кошек,
Из сходок мускулистых тараканов,
Глядящих зорко и крутящих черный ус
На белом валу раковины.
Все это, скатав, на небо выпускают
Дебелым комом. По жести кровель
Луна берет разбег неслышно, незаметно,
И если вдруг сверкнет на выпуклом глазу
Просветленного катарактой старичка
из телевизоров, то тут же шмыгнет в тень,
забьется под карниз, ввинтится в водосток
и выше, выше забурится, как рыхлая, настойчивая пуля
в стволе какой-нибудь фузеи –
коленчатой, огромной на плече ржавобородого
гренадера-дома.
Вдруг –
грянет, выскоблится в атмосферный холод
и, поднимаясь все быстрее и огромнее,
развесит жирное, захватанное знамя.
На крыльях жилистых дымов поднимет брюхо,
Чтобы вываляться в ночных курениях мира,
Танцовщица, навозница, богиня.

* * *

Есть некоторые вещи, за которые приходится краснеть
некоторым людям. Тем, что отстали от эшелона жизни
и вечно догоняют на попутках: вот здесь надо было быть час
(читай – год)
назад, вот этого я не понимал, когда уже ухватило
и знающе гоготало поколение. В результате я сегодняшний и вчерашний
никак не встретятся, отбрасывают друг друга тенями на будущее и прошлое.
Эти дыры всегда по мерке:
впереди – холодности железной девы,
позади – овраг, заросший пророчествами. Еще блестят всяческие мечи,
за рукоятки которых я подержался, заплесканные плотью зеркала и прочее.
А мимо мужчины маршем: всё у них торчком, наперевес
и только кроличий хрум-хрум «Виагры».
Как объяснить, что эти 5-6 лет
я догонял полки вне строя, странными околицами?
Некое – представьте – село… запотели стекла,
где носы, и лампы, и все не как у людей.
И я там был, мед-пиво пил…
Взять хотя бы вводные лекции.
По философии. В Барухе.
Читал их – я. Хотя какое чтение! Экзегетики мне было мало,
я отставлял конспекты и бурно расплывался
в мыльные воды толкований:
свое мнение, интерпретация, творческий подход.
Баллонов с эрудицией не хватало
на таких глубинах. Я путался в саргассах ассоциаций,
боролся с гладким Локком, как с акулой,
и хрипнул перед классом взад-вперед
в чрезвычайно модной, дорогой рубашке,
демократически ослабленной у горла.
А те – спокойные; китайцев половина; в хип-хоповатых джинсах, в бутсах, в кепи,
слушали лежа, потому что все знали,
пока я учил их философии (хотя даже не спал с женщиной)
и жизни (даже с женщиной не спал)…
Когда закончился семестр, по анкетам я вышел худшим преподом
в истории
колледжа. И это звание с благодарностью принимаю.
Давал теорию, а сам был – где-то там:
неподалеку, в стране большого дыма,
ползучих арф, ласканий и рулад,
вот-вот логопедируемых в голос,
который приглашал меня, шаг за шагом,
в такую островную параллельность,
что я в итоге выехал с мыслями
на эту чудную пустующую дачу,
соседнюю с канатчиковой.

* * *

Знаете, я рос в нормальной стране
Нормальных людей
Нормальных 80-х
Сейчас там высматривают буревестников
Читают хронику, как «Центурии», с пальцем вдоль дат.
Но я докажу – я покажу –
Я эти годы оправдаю.
В частности, у тети был за Краснодаром
Арбузный участок – надел.
Они, взрослые, брали меня на прополку,
Но в восемь лет я был тот еще работничек.
Волоча поперек грядок,
Ломких и жестких, как красные волны Марса,
Тяжелеющую, в комьях и нитях тяпку,
Я разглядывал ряды полосатых ермолок:
Сочная
Посветлее
Сочная… и так кругом,
А в радиальном центре – кочерыжки плешь,
Будто солнце забило в пыль,
Кузнечики – застрекотали поголовно
Каких-нибудь туркмен.
Ушли те сотки в четвертое измерение времени…
Одновременно были –
Видеозалы на колесах, там в темени фургонов
за горсть 15-копеечных монет
поджарый Брюс Ли драконил зеркала;
октябрьские шествия – транспаранты
на добросовестном плече,
хруст, шаг, молчание
в густом штрихе рябины;
исправные, прокрустовы ТУ и ЯКи
(в кабины за желтыми плафонами
сурово так и хмуро шествовали капитаны);
серые магазины зимой,
а летом – волны, выдолбленные из аквамарина,
коняги колоссальных шахмат и бабушка с бальзамом из сметаны,
до осени, когда закономерно вернется, провернется школа…
Эпоха. Эпоха, когда нас не могли накопить в накопителях
И писали в автобусах: «Совесть – лучший контролер».
Помните?
Этой цитатой я нынче провоцирую здоровый хохот
в общественном транспорте,
приобретаю друзей и оказываю влияние на людей,
Однако
(Однако)
За все детство солгал, может быть, пять раз.
И если гусь свинье не товарищ, то – господа!
Не доверяйте ложной памяти!
Ничто не разваливалось – ни тихонько, ни быстро.
Были дети, и работали взрослые.
Потом-то вышли Сталины и факты,
И срочные историки с вытаращенными глазами
Поволокли из прошлого в будущее вину
Забытых, в смерти плавающих дедов.
Так что теперь семья Романовых мне дороже собственной,
Ко всякой вертикальной палке я прибиваю горизонтальную,
А палке горизонтальной нахожу вертикальную,
Творю бабло и шмыгаю среди народа –
Рожденного капустой богоносца.

* * *

Сегодня я должен был сделать что-то голубое –
надеть? Нарисовать? Исполнить?
Так мне было явлено –
повесили на грудь воображаемый сапфир
и раскачали, как маятник.
Было бы хорошо Пьеро
в голубом домино,
поющего блюзы,
вывести на бумаге. Но только
маловато бумаги – один компьютер,
быстроговорящая диджей-машина,
о голубом не имеющая идеи.
По планшету стилус скачет
линию отказывается вести
и сталкивает с поля.
И я подставил бы под падающую тему
другой доступный жанр –
я был бы, очутился бы, где надо
и спел бы блюз, как делает Синатра:
старательно укладывая строчку
в упругий четырехугольник,
почти совсем без рифмы,
зато с блаженно сдвоенным концом
про ту же чепуху, что и начало.
В такие-то баритоновые моменты
и жаль, что представляешь в воображении
больше, чем из себя.
А голубое делать все так же необходимо
как десять лет назад,
и те же основания не делать.
В кровати перечитаю, что написал,
и потаращусь как следует на манжету
между дыр от крепких челюстей моли.
Завернутым в нее я был обнаружен
на выходе из утробы:
исстиранная,
изглаженная рубашка,
старая, усталая, голубая и до сих пор на мне.

* * *

Говорят, что у меня странные вкусы, но это вовсе не так.
Смотрите:
Дряхлый, обтерханный коммунист, он громок из глотки и элегантен, как вампир, как буревестник в черном, пышном, летящем и алым на груди простреленном рванье, он скользит, и кружится, и танцует вокруг ржавой палки;
Бабища, валькирия депо с ярко-оранжевым жилетом и темными, невидимыми истечениями рукавов и ворота;
Тюрк-ассасин с лицом, подобным обратной стороне луны;
Русские мальчуганы с потными кулаками, узкими раздробленными плечами и ромбовидными задками, снесенными в трико, – мяч рыдает и бежит от них, а стая, задыхаясь, ползет следом на белые штанги;
Вообще дети – мелкие и еще мельче, что идут оптом и уменьшаются на глазах;
Телеведущие из палисандра;
Менты с ушами;
Бродячий мусор: рот – уголок молочного пакета, надрезан; глаза – икра мойвы; подбородок – мятая рекламка; и нужно только хлопнуть ладонью, чтобы все улюлюкнуло, махнуло, ожило под кепкой.
Вот такие люди меня совершенно не возбуждают.
Нет, мой бедный пенис стыдится поднять на них свой глаз; огромный, барский, он увял в паху, как питон. Мартышки опутали его цепями из дурмана и фиников, они качаются на шее титана – анархисты, слопавшие царя.
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу

Рассылка '"НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА" - литературно-художественный журнал'



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

13.02: Евгений Даниленко. Секретарша (роман)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за август-сентябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за июнь-июль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за май 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за март 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2016 года



 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Купить все номера 2015 г. по акции:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru
Реклама | Отзывы | Подписка
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!