Строгие рамки

 

Коллективизация, спасая от голода города и Красную армию, подрубила под корень становой хребет Советского государства, отняв у него истинных земледельцев, большинство которых было сослано в холодные земли русского Севера. Именно о таких выселенцах и идёт в повести речь. Не только тех, кого под дулом нагана отправляли в суровый путь, но и тех, кто добровольно рвался в необжитые места, где хозяином был больше волк, нежели человек. Почему добровольно? На этот вопрос и отвечает повесть.

 

 

 

 

Зима разгулялась сначала морозами, а потом и метелью. Снег и ветер буквально валили с ног. Замерзла река, и по ней, будто белые великаны заходили крутящиеся столбы.

Но потом наступили и тихие дни. Повеселели переселенцы. Стали делать вылазки к деревням. Уходили по одиночке. Кто – в Моржегоры. Кто, перейдя льдом реку, – куда-то вверх по ее течению. Возвращались не все. По поселку пошел робкий ропот. А после того, как вернулся с порожней котомкой, Аркаша Опенкин, и вовсе стало не по себе. Вернулся Аркаша утром. Сухое лицо его в копоти и ожогах, руки трясутся, и говорит, с перепугом оглядываясь назад, точно кто-то оттуда сейчас его схватит.

– До сельца не дошел, иду вдоль опушки и вижу: навстречу собаки. Остановились невдалеке. Головы вверх задирают, хвосты на снегу. И понял я – волки! Ладно, топор был с собой. Живо к березе. Нарезал скалыُ. Запалил. Костром от них и оборонился. Две сушины свалил, чтоб костер удержать. Держал его цельный вечер и цельную ночь. Лишь утром они от меня ушли. Так, не спавши, обратно и воротился.

Жена Опенкина, Евдокия – кровь с молоком, глаза с поволокой, губы, что тебе розы, только-только не плачет, спрашивая его:

– Ись-то будем чего, Аркаша? Надёжа была на тебя. А ты?

– Не знаю, Евдоша. Мох будем ись, а туда не пойду. Волки, это тебе не собаки. Чуют они человечину. Чуют за километр. Будут, поди-ко, теперь сторожить. Никого не пропустят.

У Аркашиного костра собрались почти все старухи, молодки и бабы. Кто вздыхает, кто рукавом вытирает глаза. А старая девушка Кланя вдруг, как, опомнившись, с корточек соскочила, глаза распахнула и спрашивает у всех:

– А как же мой батя? Он тоже ведь этой дорогой ушел. Ты-то, Аркаша, вчера уходил. А батя – позавчера. Неуж-то волки его загрызли?

– Не знаю, – промямлил Аркаша, – надо бы это проверить. Но как… Было б ружье, я бы прямо сейчас, взял бы, кажется, и сходил. А так, с простыми руками. Нет. Я туда не ходок. Хочу еще кроху пожить…

 

Ночью вызверился мороз. Юлька, ходившая под крыльцо за поленьями дров, знобким голосом:

– Ну, и лютует! Поди-ко, за 40, а то и боле. Ворона, вон, на моих глазах на лету сковырнулась наземь.

Степанида глядит на ребят. Все трое спят калачиками на лавках. Подправляет на них оболочку.

– У нас-то тепло, слава Богу. А как у людей? Печки-ти сбили только Армеевы и Савковы. А те, кто в шалашиках? Кто в землянках?

– Ой! – Юлька только платок на голову наложила, сходу – к двери. – Сбегаю я! Проверю!

Вернулась она минут через 20. В руках – завернутое в фуфайку легкое, как полешко, детское тельце. У Юльки и голос дрожит, в таком она сильном смятеньи:

– Была у Быковых в шалаше. А там Маня с Миней. Лежат, как живые. Замерзли оба. Не дышат. И лед на губах. А Катечка, дочка ихняя, между ними. Жива-я!..

Катечка ворохнулась, высунув личико из фуфайки и глазками замигала, не веря в то, что явилась сюда из мертвого шалаша, где согревали ее, пока не умерли, мама с папой. Здесь же было тепло, и лица хозяев такие добрые, а в голосах у них плавает жалость, да еще эти руки, которые протянула к ней старая Степанида и понесла ее на горячую печь, где пахло брусницею и грибами. И девочка, не успев почувствовать, что у нее под спиной и что в изголовье, тут же вся и ушла в глубокую сонную благодать.

Галактион натянул на себя отцовскую телогрейку. Шапки не было. Вместо нее надел на голову вязаную рубаху.

– Схожу-ко тоже.

– Вместе! – срывается Юлька.

 

Вдвоем и пошли. Вдоль по берегу, как по мерзлому государству.

Побывали в доме Савковых. Тепло и уютно. У Армеевых побывали. И здесь все в порядке.

Пошли по землянкам и шалашам, где не было обогрева. В первой же не приспособленной для зимовки норе оба почувствовали озноб. Здесь было не только холодно и уныло, однако и страшно, как, если бы, выгоняя жильцов, заселялась сама погибель.

– Живые?

Из-под вороха телогреек:

– Вроде.

– Вылазьте, а то околеете. Эдакой холод у вас, как на воле, – сказал негромко Галактион.

Лежавшие не реагировали. Закутавшись в отереُпье, они не хотели уже ни слушать, ни думать, ни знать – ничего. Казалось, они смирились с безволием обреченных, которым так и так предстоит пропадать.

Галактион старался расшевелить:

– Вставайте! Вставайте! А то вон у вас и дров даже нет. Наруُбите хоть сухар. И костер разожжете.

В ответ:

– А и жрать уже нечего. Третий день как не жрамши. Один хрен помирать.

– Нет! – завелся Галактион. – Будем жить!

– Жить-то бы жить, да как? Уже и не чувствуем ничего, – ныли, не думая вылезать из-под вороха одежин полумерзлые поселенцы.

Галактион не знал, что и делать. Чувствовал он, что людей надо было спасать. До вечера все, как один, околеют.

– К нам подите! В наш дом! – заговорила вдруг Юлька, взяв разговор на себя: – Там печка! Жара! Отогреетесь в миг!..

Сам Юлькин голос, ее молодое, к добру расположенное лицо, упоминание о жаре и горячей печке брали уже за живое, и поселенцы, тряся костями, выползали из-под тряпья, выбирались наружу, правясь к вырубке, на которой стоял, дымя деревянной трубой, новый дом, где топилась русская печь, обещавшая даровое тепло, приют и защиту.

Лютая стужа застала врасплох. Печи сбиты лишь в трех домах. Еще в трех – сбиты наполовину. Галактион и Юлька устали от уговоров, с какими они убеждали перебираться людей из промерзлых строений. Последнего дедушку Михаила, который смущался идти в чужое жилье, они увели даже силой. Передавая его Степаниде, просили ее взять над старым опеку, чтоб тот не стеснялся и не робел.

В трех домах разместился народ. Шестеро – у Армеевых. Восьмеро – у Савковых. У Борзениных – все остальные.