Строгие рамки

 

Коллективизация, спасая от голода города и Красную армию, подрубила под корень становой хребет Советского государства, отняв у него истинных земледельцев, большинство которых было сослано в холодные земли русского Севера. Именно о таких выселенцах и идёт в повести речь. Не только тех, кого под дулом нагана отправляли в суровый путь, но и тех, кто добровольно рвался в необжитые места, где хозяином был больше волк, нежели человек. Почему добровольно? На этот вопрос и отвечает повесть.

 

 

 

 

Тесно в доме Борзениных. Набралось 30 душ. Кто сидел, кто лежал. Степанида поила горячей чагой, после которой на лицах вызаривался румянец, а в глазах появлялся осмысленный интерес.

Зарождались беседы. Беседы не только с жалобой и нытьем, но и те, что важны для теперешних дней: стерегут ли дорогу волки? Как попасть в магазин? Говорили о чем угодно. О наболевшем, о горьком, о сокровенном. Говорили и о врагах трудящегося народа. По газетам, по радио таковыми являлись они, здесь сидящие, кого ликвидировали, как класс.

– Надо наоборот! – утверждал простуженный баритон из кучки седоволосых, сидевших около печки. – Не нам бы тут бедоваُть, а им, кто в кремле. Товарища Сталина бы сюда.

– Рыкова, – добавлял еще один голос.

– Кагановича, – третий голос.

– Калинина с Ворошиловым, – раздавался четвертый.

– Кто они? – продолжал баритон. – Способники нашего положения. Сюда бы их всех. Вместо нас. В землянку или шалаш. Пускай бы позимовали. Кто выживет – тот и с нами.

Говорить можно было, не опасаясь, что кто-то подслушает и заложит. В пору повального подозрения и неверия в доброту и искренность человека, когда нет уверенности, что тебя не сдадут в милицию, не подставят и не используют, как приманку, особым расположением друг к другу отличались одни изгои. Именно таковыми и были жители лесного участочка на Двине. Выброшенные из жизни, но повернутые душами друг к другу, они испытывали сейчас чувство родственного приюта и хотели, чтоб жизнь у них продолжалась и продолжалась.

 

В последние дни почти все они голодали, питаясь лишь тем, что мог дать архангельский лес. На первое – ягоды и грибы. На второе – кора, мох и хвоя. Потому и смотрели на Степаниду, управлявшуюся у печки, не только с ласковой благодарностью, но и с величественной надеждой.

Степанида сама понимала, чего от нее ожидали голодные квартиранты. Столько стало забот у нее, столько дум, столько горестного волнения! Из сердца ее не ушла и тоска по убитому мужу. Она и спит из-за этого лишь урывками, в промежутки, когда не является к ней ее Алексей. Оттого и лицо поусохло, а от губ круто вниз вырезались морщины, выражавшие несогласие с тем, что теперь она стала вдовой. В то же время душа ее изболелась от участия к этим людям, которых сюда привела катастрофическая беда.

Степанида поставила в печь глиняную корчагу, где будет вариться суп из нескольких горсток крупы, трех последних картофелин и мороженого налима. Корчагу и кое-что из посуды успел слепить ее Алексей. И чашечек всяких он понаделал. «Семья немалая, – думает Степанида. – Сегодня еще перебьемся. А завтра?»

Улучив момент, шепчет Галактиону:

– Кормиться-то чем? Муки осталось на раз. Крупы на два раза…»

Галактион, чтобы мать не вводить в уныние, полуобнял ее и бодро сказал:

– Придумаем что-нибудь…