Тем утром я выехал из Шпандау на север...

 

 

 

Больше Вилма не ездила со мной никуда за пределы Луншуана. Я не настаивал. Время словно остановилось для нас. Пару раз я ходил с Чжаном и его китайскими друзьями по заливу удить рыбу. Мы еще несколько раз побывали на Путошань и окрестных островах, однажды я даже выбирался на материк с Сун Соком. Мы покупали в Нинбо краски для него и для Вилмы.

Многие здесь действительно зарабатывали деньги. Тай Вонг, кореянка, которую мы подобрали в Нинбо, каждое утро отправлялась на Путошань рисовать портреты туристов на фоне знаменитой статуи. Трудолюбия ей было не занимать.

Эти недели были непередаваемо гармоничны и спокойны. И тревожны. Безмятежность кончается горем, так говорил мне опыт, и как я не старался раствориться в этом месте, в душе тлела тревога. Мы с Вилмой проводили целые дни то на дальних участках пляжа, то на скалах, возвышающихся над островом. Не помню, когда я впервые взял в руки карандаш. Но точно помню, когда кисточку – когда утром обнаружил, что Вилма ночью выкрасила подрастающую щетину на моей голове в веселые оранжевый и салатовый цвета. Кисточкой я попытался сотворить с ней нечто подобное, но она с неожиданным проворством удрала на пляж.

Все переменилось, когда я зашел к Мишелю и Моник. Не помню, зачем, вроде за какой-то штукой для рисования, которую они одалживали у Вилмы. Моник не было, а Мишель вымачивал свои волосы в маленьком ведре.

– Только что закончил, – сообщил он, кивая наклоненной над ведром головой в сторону стола.

Я подошел. Яркие, сочные мазки. Море, берег. Море словно цветная мозаика, каждый цвет нанесен жирным, уверенным мазком. Песок светлый, переливается. Две несуразные фигуры – непропорциональные, ноги и руки коротки и слишком тонки, лиц не видно – будто два схематичных изображения человека сошли с дорожных знаков.

– Здорово.

– Да. Это Таня и Хун Тин.

Вот оно что.

– Я думаю, они оценят.

– Конечно. Они купили прошлую работу, – он засмеялся.

– А нас с Вилмой ты не рисовал?

– Вас? Еще нет.

– Хорошая работа, – сказал я, отходя от стола. – Собственно, я к тебе за той штукой…

Он вдруг выпрямился.

– Не хочешь покурить крэка?

Я удивленно покачал головой.

– Хороший. Вообще я курю местный, а этот, из дому, берегу для гостей…

– Ты лучше скажи, в чем дело, Мишель.

На его лице заиграли желваки.

– Ладно, ладно, – он отжал волосы и встал. – Ты пойми… В общем, такая ситуация – нам с Моник были очень нужны деньги…

– Вы что, продали ее?!

– Не кипятись, – Мишель примирительно поднял руки. – Мы были вынуждены… Сам понимаешь, крэк чего-то стоит, а у Моник проблемы с кокаином…

– Погоди, – теперь поднял руки я. – Ты продал пюпитр моей Вилмы из-за наркотиков? Да кто ты такой…

– Маркус, Маркус, дорогой, – он сокрушенно покачал головой. – Выбора не…

– Это ведь даже не твоя вещь, Мишель.

– Я знаю, я понимаю, – Мишель сел и затряс головой. Глаза у него были больные и виноватые. – Мы облажались. Прости. Я продам эту картину – Хун Тину или какому-то туристу и куплю вам новый, даже еще лучше!

Я смотрел на него. Я мог вытрясти душу из этого слизняка, но что бы это изменило?.. Денег у него нет, есть крэк, но не с крэком же мне идти обратно к Вилме?

– Ты кретин, Мишель.

– Да! Да! Я знаю! Я это знаю! Но ты прости меня, клянусь, в последний раз я обратился к вам…

– Когда ты продашь картину?

– Через пару дней. Максимум – неделя, если Хун Тин не заинтересуется, придется везти на Путошань.

– Даю тебе срок – неделю. Вилме скажу, что эта штука вам еще нужна.

– Маркус, дорогой! – он вскочил и запрыгал от радости. – Маркус, Марк… Спасибо! Все будет в лучшем виде! А крэку не хочешь?

– Нет.

– Ну, а я хочу, – он моментально перестал разыгрывать из себя радушного хозяина и засуетился у стола. Я повернулся к выходу. Смотреть как Мишель курит крэк мне не хотелось.

Позднее меня не оставляло ощущение, что в тот день все изменилось окончательно.